Голос замолк, но преграда не падала. Тогда Стрельникову захотелось как-нибудь уничтожить эту преграду, и не столько из желания сохранить дорогую для него дружбу, сколько из потребности убедиться, что все, еще так смутно представлявшееся ему, призрак и вздор.
Он оставил картину и подошел к Дружинину.
-- Ведь, правда, у нее славный голосок, -- сказал он, стараясь придать своему тону обычную дружелюбную простоту.
Но верно потому, что он старался об этом, тон оказался фальшивым, и он особенно это понял по такому же фальшивому тону приятеля:
-- Да, очень славный.
Дружинин отошел от окна и приблизился к девушке, которой художники шумно выражали свое удивление и восторг.
-- Вам надо серьезно учиться, -- сказал он ей почти строго.
Она так же серьезно взглянула на него. Эти слова почему-то были ей приятнее всех остальных похвал и шума. Она, сама не зная как, протянула ему руку.
-- Учиться... да...
И по ее тону он понял то, о чем нетрудно было догадаться. Мелькнула мысль, что при его средствах он мог бы помочь этой девушке; но он был осторожен и расчетлив и не позволил себе остановиться на этой мысли. С этой минуты он с скрытой зоркостью стал следить за Стрельниковым и ею.