-- Я счастлива, если хоть сколько-нибудь способствовала тому хорошему, что ты испытываешь.
Эти слова, произнесенные без особенного волнения, как-то по-книжному, прозвучали безжизненно и пусто.
Он наклонил голову и задумчиво повторил:
-- Испытываю. Нет, я покуда не могу сознать этого вполне, но, во всяком случае, этот день имел для меня значение важное, может быть, решающее. И то, что ее оправдали, -- тихо прибавил он, -- это хорошо, это очень хорошо.
Но мать отнеслась к этому совсем иначе. Она готова была взять на себя даже заботу о детях, только бы виновную наказали, как можно строже. Великодушие его она находила неестественным, приписывала его влиянию Лары столько же, сколько влиянию Дружинина, и оттого оно было вдвойне ей неприятно. Явилось даже отдаленное подозрение, что тут кроется с их стороны какой-то расчет. От ее ревнивого взгляда не могло укрыться чувство Дружинина к невесте ее ослепшего сына. А житейский опыт не позволял безусловно верить в непоколебимость возвышенных чувств.
Ее особенно смущало сейчас явно угнетенное настроение девушки, и в голову стучалась жестокая, низкая мысль: не надеялись ли они на то, что, простив преступницу, он к ней вернется, чего та, несомненно, не могла не желать страстно.
Она изредка взглядывала на Лару и готова была видеть во всем подтверждение своих подозрений. Раза два она даже поймала какой-то досадливый взгляд ее, когда сын ее ел. Правда, прежде он не был столь придирчив и требователен к еде, не смаковал так то, что ему нравилось. Но не эта же новая его манера есть раздражала ее!
Что же случилось?
Она старалась навести сына на беседу о суде, и скоро ей это удалось.
-- Знаешь ли, мама, -- как-то особенно внушительно заявил он, -- какое было сделано поразительное признание на суде.