Но она собрала все свои силы и, ступая по прохладному полу босыми ногами, перешла к ее кровати.
Путь казался мучительно долог и даже на несколько мгновений было что-то вроде забытья: представлялось, что она, одинокая, идет по горячей пустыне; солнце немилосердно жжет кожу, и сухой ветер осыпает колючим светящимся песком тело и глаза. Рот палит жажда, от которой сгущается горечь и ясно ощущение медного крана на губах.
Скорее бы, скорее!
Увидела на ночном столике все еще мокрый цветок ириса, забытый ею во время раздевания; с жадностью схватила его и опять приложила к губам, но это не освежило.
Стоял стакан с водой. Выпила его почти не отрываясь, задыхаясь от беспрерывных глотков.
Едва коснулась кровати, как показалось, что поплыла. И замер дух, и стало невыносимо страшно.
-- Женечка, обними меня, обними меня крепко! -- взмолилась она к девочке.
Та прижалась к ней всем своим нежным теплым телом, обдавая сонным дыханием голую шею и щеки, щекоча шелковистыми волосами, заплетенными на ночь в две девичьи косы.
И еще раз, но уже смутно, как давно совершившееся, вспомнила Лара, что она не так чиста, как эта лежащая рядом с ней. И опять стало жаль, что она умирает такой, и болезненно-стыдно, что об этом узнают скоро, скоро, через несколько часов.
Но не все ли равно. Ведь она уже тогда ничего не будет знать и чувствовать.