-- Надо полагать, что для упокойника. А визитной карточки своей он мне не прислал...
-- Точи лясы-то! Я за тебя, что ли, буду работать? -- хрипло оборвал его товарищ и, протянув свою грязную лапу за остатком его папиросы, сунул ее себе в рот, заросший волосами.
-- Вы могильщики? -- не оставляла своих вопросов Зоя Дмитриевна.
-- Нет, -- ответил тот же кривой, поплевав в руки. -- Мы по найму.
-- А кто же вы такие?
-- Мы-то?.. -- Кривой расхохотался и взглянул на товарища. -- Мы люди вольные... Вольные птицы из босой станицы.
-- Что ж, вы покойниками только и живете?
-- Нет, зачем... -- нагло расхохотался кривой. -- Случается, и на счет живых пробавляемся.
Сережа, взглянул на них не без тревоги. Прежде чем кривой отрекомендовался, он уже видел, из какой "станицы" эти люди, и ему было неприятно, что королева с ними разговаривает. Он даже слегка побаивался, что вот-вот они скажут или сделают что-нибудь, если не опасное, то оскорбительное для нее. Вокруг было так пустынно и хмуро... Церковь и сторожка, где жил звонарь, он же караульщик, были довольно далеко. Оборванцы могли свободно обобрать их и если они этого не делали, то, по мнению Сережи, только потому, что видели, что игра не стоит свеч, а вовсе не из чувства благородства и смирения. Но, все же немного побаиваясь их, он вместе с тем тайно желал, чтобы случилось что-нибудь подобное, чтобы на ее глазах он мог защитить ее и, если нужно, даже умереть для нее.
"Милая! Милая!.. Люблю!" -- со страстною нежностью мысленно повторял он, любуясь ее головой и фигурой, и несмотря на то, что, стоя сзади, не видел ее лица, он угадывал каждую минуту выражение по ее голосу, по самым слабым движениям ее. И ему было приятно так любоваться ею и мысленно ласкать ее, зная, что она и не подозревает ничего подобного.