"Не знает!" -- решил он про себя и отворил дверь.
Первое впечатление могло только подтвердить эту мысль: мать его сидела в кресле, сестра -- на кровати, а у стола -- Курчаев, все в таком положении, как это бывает в час отъезда, когда по обычаю и отъезжающие, и провожающие их на одну минуту присаживаются на чем попало.
Но это впечатление тотчас же разрушилось, когда он взглянул пристальнее на мать; она грузно сидела в кожаном кресле со свесившеюся на грудь головою, с руками, как деревяшки, упавшими по обе стороны кресла.
Глаза ее были неподвижны и окаменелы. Нижняя челюсть дрожала, чего прежде никогда не замечалось в ее лице, и углы губ страдальчески-некрасиво опустились книзу.
Лицо Ольги и даже поза ее поразительно напоминали в эту минуту мать. Курчаев сидел, положив свои огромные руки на колени, ладонями вверх и с сосредоточенным видом кусал нижнюю губу, отчего мускулы левого глаза его шевелились и от него расходились морщины.
В комнате, кроме лампы, горела лампадка перед образом Николая Чудотворца. Не поднимая головы, старуха повела помутневшими глазами на сына и, видя по лицу его, что он все знает, спросила глухо:
-- Не нашли?
-- Нет, не нашли, -- растерянно ответил он. -- Я, как станет рассветать, сам поеду и даю тебе слово, мама, что найду его.
-- Найди, Алеша. То -- дело Божье. Бог дал, Бог и взял, -- со страшным спокойствием и покорностью выговорила старуха. -- На то Его святая воля. Он взял, Он и найти тебе поможет. Ведь надо же старухе-матери дать проститься-то с сыном!
Последняя фраза вырвалась у нее каким-то глухим стоном. Нижняя челюсть задрожала еще сильнее, но, подавив подымавшийся в ее душе отчаянный протест против чьей-то неумолимой воли, отнявшей у нее сына, она с тем же глухим спокойствием прибавила: