Но бриллиант опять переливается чистейшей игрой.
-- Я завидую?.. Цветами... и все такое. -- Она обрывает смех и искренно говорит: -- Завидовать можно только тому, что доступно... А разве можно завидовать луне, что она светит и ей поклоняются.
-- Положим... -- с неприятным самому мне чувством говорю я. -- Положим, театральные лавры, особенно провинциальные, очень дешевы у нас...
Она не на шутку оскорбляется за сестру:
-- Ну, уж извините. Вы не любите театра, потому и говорите так. Ее не только публика, но и актеры считают выдающимся талантом в сценическом искусстве.
Когда Аля хочет говорить серьезно, или о серьезных предметах, кажется, что она читает по книге. Долго, однако, она этого тона выдержать не может и опять смеется. Смеясь, переходит из оборонительного положения в наступательное и вышучивает мою ревность, не называя, однако, этого чувства прямо, вероятно, из детской стыдливости.
-- Я все-таки не вижу причины, почему она должна перемениться, -- говорю я, задетый за живое ее поддразниванием. -- Ну, пускай успех, талант, и все такое... Умный человек не станет от этого задирать нос.
Она опять ополчается за сестру:
-- Задирать нос! -- стараясь изменить свой голос до баса, каким будто бы говорю я, повторяет она с гримасой мои слова. -- Как это похоже на Ольгу. Она не из таких, чтобы задирать нос. А просто стала серьезнее и ее уже не могут занимать те пустяки, которые занимали раньше.
И опять глаза ее смеются, в то время, как губы с преувеличенной важностью выговаривают: