-- закончил он, оборачиваясь к двери, в которую легкою, плывущею походкою входила Дездемона.
Публика безмолвствовала одно мгновенье, как будто все еще прислушиваясь к звукам голоса Отелло, которые, казалось, еще носились над нею, и вдруг, как один человек, поднялась со своих мест и аплодировала стоя. Это был такой почетный прием, какого не добивался еще ни один артист. Часть этих аплодисментов могла принять на свой счет и дебютантка; она была прекрасна и казалась белою голубкою в своем простом платье.
С безграничною любовью Отелло устремил на нее взор... Да, это была она! Другой на ее месте и не могло быть!
Голос дебютантки зазвучал робко и неуверенно, но с каждой минутой она все более и более овладевала собой. После сцены в зале Совета Дездемону и Отелло вызывали без конца. Успех обоих рос с каждым актом. Некоторая неуверенность и отсутствие техники даже шли к ней. Иной Дездемоны нельзя было и представить.
Что касается Отелло, он заставлял забывать о том, что публика присутствует при представлении на сцене. Правда, в его игре была какая-то неуловимая таинственность, но это еще более очаровывало публику. Другие артисты тоже воодушевились, и спектакль шел хорошо.
Старики, видевшие Безсонова в расцвете его славы, гордились им теперь, как своим детищем, и презрительно улыбались при упоминании о Лаврецком.
Публика особенно воодушевилась при поднесении венка Безсонову. Все как будто понимали, что такой спектакль не повторится, и прощались с артистом, заставлявшим переживать хорошие минуты. Но антрепренер думал иначе: после каждого акта он все набавлял и набавлял в уме жалованье Брацлавовой и к четвертому акту опять пришел к своей первой цифре, обещанной в минуту радостного экстаза. Решение его было теперь уже непоколебимо. Что касается Безсонова, он решил спасти его, т. е., попросту говоря, завербовать артиста в свою труппу на хорошее жалованье и мало-помалу отучить от пьянства. В каждом антракте он бегал благодарить их. Брацлавова с горделивою радостью принимала его поздравления и восторги публики, которая окружала теперь ее толпою. Ее мечты о славе сбывались так легко и неожиданно... Она, сирота, не знавшая ни отца, ни матери, воспитанная наполовину в людской господ Срывалиных, наполовину в сомнительном пансионе, но чуть не с колыбели грезившая о роскоши, поклонении и славе, -- она уже горящими глазами всматривалась в заманчивую даль, которая открывалась перед нею, и сердце ее расширялось в груди, как бы готовясь вместить целый океан счастья и восторгов.
Безсонов вел себя необычайно странно. Окончив свою сцену, он торопливо уходил в уборную, запирался на ключ и не пускал к себе ни антрепренера, ни публику. Антрепренер объяснил, что Безсонов слишком взволнован приемом, втайне же он опасался, не выпивает ли Безсонов у себя в уборной, и каждый раз в начале акта ожидал, что артист появится на сцене не в своем виде и, еще менее, в виде Отелло; но опасения его были напрасны: очевидно, Безсонов не пил ни капли.
Артист играл так хорошо, что публика трепетала за Дездемону; всем становилось как-то не по себе, когда он обращался к ней, охваченный ревностью, и втайне все уже начинали желать, чтобы артист убавил немного естественности. Даже Дездемоне иногда становилось страшно при его взглядах, но она объясняла себе этот страх непривычкой к сцене и в антрактах, передавая всем свои впечатления, смеялась над собою.
Артисты держали публику в своей власти. Вот Дездемона и Отелло на сцене одни. Тишина такая, что слышен самый слабый шепот Отелло на сцене. Он подходит к ее постели и говорит: