Он сам улыбнулся своей фразе, подошел к черепу и взял его в руки.
-- Ну, брат, и неказист ты; пожалуй, еще хуже, чем я. А, может быть, был красивым малым, как этот скульптор, Николай и все они. Целовал красивых женщин губами, которые были вот тут, и говорили о любви, и женщины целовали тебя, а теперь... -- он ощутил некоторое злорадство при мысли, что все имеет такой конец, и даже презрительно щелкнул череп в лоб, отчего он глухо и недовольно загудел.
-- Ага, не нравится! Н-да-а...
Бугаев отошел от него, опять очутился у зеркала и, взглянув в него, продолжал уже разговор сам с собою:
-- Дурак ты, дурак, Бугай! Не все ли равно, быть счастливым одну минуту или целую вечность. Один поцелуй, одна ласка любимой женщины, а потом можно жить воспоминанием об этом, а у тебя этого ничего не было, нет и не будет.
Он выпил еще глоток вина и опять обернулся к черепу:
-- А, может быть, ты был таким же счастливчиком, как я, разговаривал с другим черепом?.. Кру-го-во-рот событий... -- многозначительно и с трудом выговорил художник последнюю фразу, описав в воздухе круг рукой. -- В таком случае извини, брат... чокнемся!
Он налил стакан. Держа в левой руке череп, стукнул стаканом об лоб его, отчего вино плеснуло на гладкую кость и оттуда скатилось вниз, к глазным впадинам и светлыми каплями остановилось на щеках.
Удивленный этой случайностью, Бугаев воскликнул:
-- Что, брат, плачешь?! Поплачем вместе.