Тогда он громко и бравурно взял несколько нот и тут же услышал за ширмой шелест и шуршание материи.
Она быстрыми, верными движениями сняла с себя кофту, юбку, стоя перед большим трюмо на ковре, на котором возле кресла стояли маленькие греческие туфли. И по мере того, как она обнажала свое тело, она ощущала теплую волну, которая текла от сильно нагретой железной печки, стоявшей поблизости.
Она спешно сорвала с себя последние части своей одежды, и вдруг встала во весь рост перед зеркалом, с удивлением и любопытством оглядывая свое четкое отражение такими же чужими глазами, какие смотрели на нее оттуда.
Она в первый раз видела всю себя: свое расцветшее, но еще не пышное тело. Ей хотелось уловить в себе смущение, стыд, и ее поражало, что этого нет.
Он все еще пел, но и в голосе его слышалось ожидание. Она торопливо сунула ноги в туфли, и ей тут же пришло в голову, что эти туфли надевали другие; она сбросила их и босая, спокойная и гордая, вышла из-за ширм.
Он не ожидал так скоро ее появления, и когда, сделав крутой поворот, обернулся к ней, точно захлебнувшись последними звуками мотива, как-то даже отшатнулся и невольно забормотал, оторопев:
-- Боже! Боже!
Она, видя его восторг, улыбаясь, спросила:
-- Где мое место?
Он, затаивая восторг перед удивительной красотою, ввел ее на тур, покрытой медвежьей шкурой, -- шутливо скомандовал: "ModХle Ю la pose", перенес маленькую керосиновую печку из-за ширм и поставил неподалеку от нее.