Быстрым движением он приблизился к станку, и хотя его поразило, что в этом эскизе так много было угадано, он все же без сожаления смял свою прежнюю работу, и принялся лепить снова, повторяя:
-- Да, да... так. Откиньте немного торс... вправо... чуть-чуть влево... Так... так и надо... так и стойте... Это чудо! Это чудо что такое!
Он не чувствовал жары, не чувствовал пота, который выступал на лице и от которого волосы тяжелели и прилипали ко лбу.
Мягкая, жирная глина как будто оживала под его руками и выдавала тайну творчества, разлитого во всей природе и, как теперь, чудом сосредоточенного в человеческих руках.
Он точно боялся, что это чудо может исчезнуть, и, работая, не видел времени. То подходил к ней, то к своему станку, всматривался во все тонкости ее линий и иногда, чтобы лучше прочувствовать их, проводил осторожно по телу пальцем, закрывая глаза.
Она сначала стояла легко, но затем мускулы ее стали постепенно тяжелеть и дрябнуть, члены неметь и терять свою одухотворенную жизненность, между тем как там эта бесформенная масса, эта зеленоватая земля мало-помалу принимала формы ее живого тела и как бы впивала в себя ее жизнь.
Унику пугало, что она может нарушить работу, ставшую ей близкой, родной.
Теперь для нее особенно выяснилась любовь к нему, в которой она видела высшее предназначение.
Напряженными усилиями воли она возвращала телу прежнюю упругость, чувствуя кровь, которая разливалась под ее кожей, почти слыша этот гимн крови.
В ушах от напряженных усилий раздавался отдаленный, однообразный, тягучий звон. В сдержанном свете апрельского дня, проникавшего через широкое окно, заставленное белым тонким экраном, стояла синеватая дымка. "От его папиросы", -- слабо мелькнуло у нее, но все же это придавало всему какое-то необъяснимое очарование.