V
Прошла пасхальная неделя с ее утомительно-болтливым, скучно-бездельным и беспорядочным церковным звоном, с пестрой, крикливой, шумной, праздной толпой, с хмельным, грубым ликованием, со всей этой бестолковой суетой, в которой Ветвицкий не видел и тени поэзии, оправдывающей трогательное значение этого весеннего праздника.
Он почти всю неделю не выходил из дому: его оскорбляла и пугала эта толпа, не знающая, что ей делать, куда направить свои бродящие от весеннего хмеля и от непривычной бездеятельности силы.
Все необходимые по случаю свадьбы хлопоты взял на себя Полозов. Эта новая для него деятельность не только занимала его, но и забавляла. Он даже оставил на время карточную игру и всех уверял, что от этой свадьбы больше всех выигрывает он, так как не играет. Но, несмотря на этот апокрифический выигрыш, его собственные дела были очень плохи. Он не обращался за ссудой к Ветвицкому, а между тем деньги теперь нужны были как никогда в виду предстоящей свадьбы.
Требовалось и заплатить портному за новый фрак, и поднести дорогой букет невесте. Всем этим обстоятельствам он придавал самое серьезное значение. Его удивляло и даже обижало, что Ветвицкий так равнодушно относится к этим хлопотам, точно его не касались все неизбежные обстоятельства, сопряженные с близким торжеством.
Если бы было возможно, Ветвицкий с удовольствием отказался бы от всех внешних проявлений торжества, но он знал, что это огорчило бы Ирину, лишив ее красивого очарования свадебного празднества и еще более огорчило бы ее мать, привыкшую к известным традициям.
-- Скорее бы все это кончилось, -- не раз говорил он, брезгливо хмурясь, когда Полозов волей-неволей требовал его участия.
Эти дни он более чем когда-либо жил одиноко, целыми часами ходил у себя наверху по большой пустынной зале, заложив за спину руки, отдаваясь странной тягучей тоске.
Он любил Ирину. Она проникла в его душу почти с первой встречи. Этот брак был неизбежен. Но в его дом войдет другой человек, с другой душой, в которой останется всегда своя тайна, и войдет не только в его дом, но в его жизнь, с какими-то неестественными, но узаконенными правами на его мысль и душу. И даже в эти последние часы его одинокой свободы, как-то сами собою, вплетались новые цепкие нити, неустранимые путы этой жизни. Он старался не думать о тысяче других мелочей, которые будут отлагаться от их совместного существования, с каждой минутой наслояясь и твердея все более и более, пока не образуют тесную, крепкую раковину, оторваться от которой без смертельной боли, без потери самого себя, почти невозможно.
Эта раковина займет свое маленькое обособленное место в жизни, в этом океане, где шумят волны вечной стихии. Правда, он лично брезгливо сторонился этой жизни, не принимал в ней непосредственного участия, но его сближало с ней искусство, тесно связанное с его независимостью, с его одиночеством.