Он едва не испортил жениху настроение, сообщив, что церковь наверно будет полна самым избранным обществом.
Ветвицкого и без того смущала Бог весть откуда заползавшая смутная тревога, беспокоило беспричинное ожидание какой-то неприятной случайности.
Он высказал это Полозову.
-- Э! Это всегда так думается! Когда на поезде делаешь последний перегон, непременно ждешь, что как раз на носу, у самой цели будет крушение. Ба! -- вспомнил он. -- У тебя есть фрачная рубаха? Помнишь историю с Левиным?
Ветвицкий серьезно направился в спальню, чтобы еще раз убедиться, что у него необходимое готово. Полозов суетливо и озабоченно последовал за ним.
Все было аккуратно развешано, разложено, в строго обдуманном порядке, и белая рубашка с вставленными уже в нее запонками выжидательно блестела как фарфор.
Ветвицкий взял товарища под руку и повел его по всем комнатам. В них много было внесено нового, деликатно-комфортабельного, рассчитанного на женский вкус; но чувствовалось, что женщина сюда еще не вошла.
Бывшая комната Полозова была обтянута мягкой материей такого же тона, как фон ее портрета.
Взглянув на свое прежнее убежище, преображенное до неузнаваемости, Полозов не мог сдержать глубокого вздоха.
Ему вспомнились эти же стены, пустые и холодные, когда он жил здесь, -- и стало их жаль. Он оставлял тут часть самого себя, своей души, своих мыслей, много дней и ночей своей ускользающей молодости, ни разу не согретых настоящей, глубокой и чистой лаской.