В углу широкого дивана он увидел стоящую на коленях и в порыве изумления, почти испуга, замершую Унику.
Она ждала его, может быть задремала, и теперь, разглядев его в таком виде, пораженная, не могла сразу прийти в себя.
-- Что с тобою? Что с тобою? С тебя льет вода! Ты промок под дождем? Ты болен! -- вне себя говорила она, дотрагиваясь до его промокшего платья, до его рук и лица.
На нее пахнуло запахом вина и мелькнуло подозрение, что он опьянел.
-- Разденься, скорее разденься! У тебя жар. Я побегу за доктором.
Она стягивала с него отяжелевшее мокрое платье, от которого образовывались целые лужи на полу... пальто, фрак, который также промок. Ее руки, дрожа и путаясь, снимали с него все, а он покорно повиновался, чувствуя, как голова его теперь тяжелела совсем уже не от вина, под кожей разливался ноющий и шумящий жар, а ноги стали как деревянные.
Он силился что-то вспомнить, что-то установить, но вместо мыслей хватал обрывки клубящихся и путающихся разноцветных лент и огненных, бесконечно и стремительно вытягивающихся нитей. Воображение его в то же время отдаленно требовало чего-то настойчиво, упорно. Да, да, именно! Миндального пирожного. Он понял почему.
-- Миндального пирожного, -- пробормотал он, но она его не поняла, и он на время забыл о нем.
"Я либо пьян, либо простудился", -- равнодушно подумал он, но все же у него достало силы воли и мысли, чтобы оказать ей:
-- Зачем доктора! Не надо, не надо. Это хорошо.