-- А вы поправились на мой взгляд, -- обратился Лосьев к Ветвицкому, опять-таки несколько задержавшему руку гостя в своей руке, и, не дожидаясь его ответа, кивнул сидящим за столом, как товарищам, которых он видит часто.
-- Ну, если отказываетесь от обеда, я налью вам кофе, -- предложила хозяйка.
-- А, да! Кофе, пожалуйста. Кстати, я вижу мой любимый ликер, шартрез зеленый.
Он занял свое место с такой непринужденностью как будто был тут уже не первый раз, и оглядывая море, открывавшееся его глазам, говорил с простодушным оживлением своим легким красивым голосом:
-- Я в первый раз после моего возвращения в этих местах. Как они изменились, как застроились и выросли! А у вас тут хорошо, очень хорошо. И это море! Я вижу его почти каждую минуту и все больше и больше к нему привязываюсь. Оно стало необходимо мне -- ну, совсем, как вино пьянице, и я, могу сказать, всегда пьян морем.
-- А знаете, -- обратился он уж к одной Ирине, -- по преданию, на этой даче часто бывал Пушкин... Право, такие вещи заставляют шевелиться на голове моей волосы.
Принимая из рук Ирины кофе, он поблагодарил ее и налил себе зеленого ликера.
Вслед за тем, как он умолк, настала неловкая тишина и опять Бугаев протянул низким басом:
-- Н-да-а.
Он чувствовал, что Лосьев и здесь снова разрушает его очарование и, пожалуй, возненавидел бы его на этот раз, если бы тот не был так талантлив: талант решительно всегда обезоруживал его и заставлял все прощать человеку.