-- Да ведь тебе за эту вещь любой осел-лавочник четвертную бы дал.
Плотников пренебрежительно махнул рукой.
-- А-а...
Он весьма щедро раздавал свои вещи направо и налево, а в глубине души удивлялся, за что это люди платят ему такие большие деньги. Для него лично эти кусочки холста, правда, имели огромную цену, но совсем не денежную. Пятнадцать лет тому назад он пришел сюда из деревни, где знал настоящий труд, который оплачивался грошами. А это разве труд? Это счастье, ни с чем не сравнимое; его давала природа, с которой он сжился. Едва почувствует в ней новое брожение, -- и пошел с этюдником. Плутает, высматривает, и счастлив от этих скитаний. Редко-редко напишет что-нибудь и сам подсмеивается над мимолетными мазками, а потом мучится, воспроизводя в картине, стараясь передать ту радость, которую он переживал, когда любовался этим в природе.
Схватив этюд, Симонов затанцевал с ним от восторга.
Горничная, привыкшая ко всякого рода дурачествам художников, без удивления, с улыбкой смотрела на эту суету, то и дело отворяя двери вновь и вновь входящим.
Переступая порог, они приносили с собой смех, шутки и отличный аппетит.
-- Ну, что же твой скульптор запоздал? -- обратился Ветвицкий к Полозову, когда все уже были в сборе.
-- Какой скульптор? -- раздалось со всех сторон.
-- Лосьев. Он только что вернулся из Парижа.