-- И именно потому, что я думал это, ты должна понять, насколько сильно мое чувство к тебе.
Он обрадовался сам этому объяснению, которое пришло ему в голову так неожиданно и так много освещало ему самому, и продолжал, вернувшись к ее словам:
-- Да, я любил ее. Но это была любовь тела, а все, что оживляет это тело, одухотворяет его, все это любило и искало тебя, одну тебя. Ты видишь... понимаешь.
Он взял ее руки и притягивал ее к себе, но она тихо встала и, побежденная, глядя на него, все еще стоявшего перед ней на коленях, сказала:
-- Хорошо. Я сделаю так, как ты хочешь.
У него вырвался радостный крик, и это едва не заставило ее раскаяться.
Разве здесь можно было торжествовать победу!
Она грустно его остановила.
-- Пойдем. Я хочу еще раз посмотреть на ребенка. -- И направилась в детскую. Он пошел за ней, весь, как музыкой, полный дрожью внутреннего восторга, и видел как она, наклонившись над белой кроваткой, долго не поднимала головы.
Это было откровение для него, и оно шло от той милой фигуры, освещенной лампадкой, как золотой улыбкой кротости. Она была чужая этому ребенку и вместе с тем казалась более близкой, чем мать. Тут была своя глубокая тайна... Предопределение. Да, предопределение.