-- Эх, не люблю, ей-Богу, -- с неудовольствием ворчал художник, все еще упорствуя, и, взяв из рук Николая свою вещь, прищурившись, посмотрел на нее, склонив набок голову, улыбнулся сквозь усы и протянул Лосьеву:
-- Ну, смотрите, что ль.
Лосьев взглянул и тоже улыбнулся. Все другие толпились вокруг него, глядя на картинку, и стали улыбаться, как он.
На заросшем травой глухом пустыре, с поломанным старым забором, за которым синело осеннее небо и виднелась маленькая сквозная колоколенка, боролись два маленьких бутуза, а двое других, пыжась и приседая от усиленного внимания, следили за этой борьбой.
Трудно было сказать, что заставляло так хорошо улыбаться всех: знакомый ли с самого раннего детства мотив, или веселые, свежие тона картины.
-- Как славно! Как славно! -- повторил Лосьев. -- Как свежо и тонко! И на такой дощечке!
-- Да, он нашел самого себя! -- со вздохом отозвался Кич.
-- Днем приходите, если хотите. А то краски меняются при этом худосочном свете. Теперь ты вот покажи свой "Вечер", -- обратился он к Николаю.
Тот стал отказываться и скромничать в свою очередь, но Лосьев настаивал. Ему только хотелось выказать Николаю внимание, так как он не надеялся встретить что-нибудь путное у этого легкомысленного человека, мальчишески гонявшегося за юбками. Но когда тот показал свою акварель, -- эта темная, легкая как тень фигура с золотым, как у святых, венчиком вокруг головы, ступающая по окутанным серебристым сумраком ступеням лестницы, терявшейся среди молитвенно склонившихся черных деревьев, заставила его искренне воскликнуть:
-- Это хорошо. Интересно. Ново! Да вы здесь, оказывается, молодцы.