Стайка щебечущих птичек пролетала мимо меня, точно горсть живых, перекликающихся цветов, брошенных в пространство весною: рой воспоминаний о несбыточном, вылетевших из настежь открывшейся двери моего сердца. Колокольный звон доносится издалека. На пашне мелькает красная рубашка и черная лошадь пахаря. Звуки, краски, воспоминания, -- все поет одну песню: благословение весне.

Опять заколоченные дачи. Около одной из них черный кролик присел на задние лапки и греется на солнце и шевелит ушками. Он смотрит на пушистую зеленую травку круглыми красными глазами: верно, и его она трогает и умиляет не меньше, чем меня. Я стараюсь не спугнуть его, пройти мимо... Разве я могу сейчас причинить ему какое-нибудь зло!..

Но он уже почувствовал мое присутствие, вздрогнул и юркнул под разбитое крыльцо. Он испугался. Да, он почувствовал близость человека, самого страшного, самого жестокого и злого зверя человека.

Опять разбитые гнилые избушки встают в воображении. Их исправляют, вместо них желают построить новые, оттого они и имеют такой жалкий вид, -- стараюсь успокоить я себя, и иду по направлению к еврейской лавчонке, прилепившейся вот там, к уголку большого дачного сада, где обрываются рельсы конки. В прошлом году я всегда останавливался у этой лавчонки по пути к себе на дачу, чтобы передохнуть, выпить воды, подкачать шины моего велосипеда.

В лавке прислуживала матери лет четырнадцати девочка, стройная, худенькая, с степенными манерами, с такими большими грустными глазами, что ее длинное матовое личико казалось от них худее, чем было на самом деле. Эти глаза были так велики, что если бы в них светилось не это врожденное страдание, такое глубокое и кроткое, они казались бы уродливыми и бессмысленными.

Говорила она тихо, причем кончик ее прямого тонкого носа иногда чуть-чуть вздрагивал, отвечая движениям верхней губы. И голос ее был такой же грустный, как глаза, точно в них был его источник. Он походил на воркованье горлицы. И звали ее Тауба.

Когда она подавала мне воду, я видел на указательном пальце ее правой руки тонкое золотое колечко с рубином. Красный прозрачный камешек блестел на ее загорелой коже, как капелька крови, и я не мог представить себе ее без этого камешка на пальце. Он, в связи с глазами Таубы, со всем ее существом, представлялся мне чем-то вроде точки над i.

-- Тауба, кто подарил тебе это колечко? -- спросил я ее, наконец. -- Это настоящий рубин.

Я спросил ее тихо, чтобы не расслышала мать. Может быть, у этого красивого подростка была своя маленькая тайна? Я и то позволил себе нескромность.

Девушка повела своими темными зрачками в ту сторону, где копошилась ее мать, и ясно ответила: