-- Эка невидаль -- смерть! Живем -- умираем, умрем -- оживаем. Жизнь-то наша -- видимость одна, вроде тени. А против смерти, это верно, лекарства нет.
Слово смерть как-то особенно дико звучало в это восхитительное утро, которое свидетельствовало только о радости воскресения и о свободе.
И все дышало этой радостью, начиная от влажной земли, где весело путались следы колес и ног, и до самого неба, ярко-синего меж пухлыми, млеющими в солнечном блеске облаками.
Земля пахла так вкусно и тепло, не то чем-то вроде тех лепешек, что пеклись у дворничихи, не то -- еще более нежно, как пахнет чистое детское тело после сна.
Светились голые, но уже ожившие веточки деревьев, от которых длинные тени, как живые, переплетались на земле и на белой стене; светились красные, черепичные крыши и стекла окон, и вычищенный самовар: в нем так смешно отражалось все и особенно -- снова вернувшаяся лошадка, что Митя долго не мог отвести глаз от этого отражения.
И само собой припоминалось ему на одно мгновение закрытое зеркало и непонятная для него тайна за ним.
Откуда-то с вышины падали тоже светящимися брызгами песни жаворонков и, как бы осмысливая матовый гул города, докатывавшийся сюда ворчливыми волнами, от соседней церковки трогательно и нежно доносился великопостный звон.
Зато как душно, должно быть, тем пленным цветам в оранжерее! Они смотрят сквозь позеленелые стекла больших наклонных рам, беспомощно и жадно, как наказанные запертые дети. Белые, лиловые, фиолетовые кисти гиацинтов -- их особенно много там -- так и молят открыть им темницу. Им мало, что дверь теплицы, ведущая вниз под землю, в оранжерею, растворена. Среди цветов, внимательно следя за их поливкой, расхаживает садовник -- Михаил Иваныч.
Верно, они также растрогали его своей молчаливой мольбой. Он медленно и важно оттуда вышел, запер за собою дверь, как будто для того, чтобы не было сквозняка и -- чтобы малютки не простудились, и стал открывать большие, тяжелые стеклянные рамы, аршина на полтора приподнимая их над землей и укрепляя в таком положении подпорками.
Свободный, влажный и нагретый солнцем воздух встретился с густым тепличным стоячим воздухом, поднявшимся оттуда, как раз на границе этой цветочной тюрьмы; некоторое время ни тот, ни другой не решались переступать черты. Тепличный воздух перелился первый, а на его место ворвался воздух свободы. Цветы жадно раскрыли навстречу ему свои истомленные рты и стали впивать вместе с ним соки неведомых им или забытых сил природы, приобщаясь ко всей вселенной, со всеми восторгами миллиардов оживших там, на свободе, существ, со всем ликующим трепетом неисчислимых жизней, переполнявших каждый атом этого воздуха.