I.
Громадный английский пароход "Britania", один из тех пароходов, самый вид которых возбуждает томительную жажду скитаний, уже двое суток как вышел из Коломбо в Порт-Саид, а затем -- в Европу.
Среди пассажиров преобладали европейцы, но было и несколько китайцев с мутно-желтыми лицами и загадочными глазами; вездесущие японцы, два араба, столько же мулатов и один индус -- старик, обращавший на себя особенное внимание своей величавой красотой и таким всепроникающим и глубоко-печальным выражением глаз, что в его присутствии не только личное счастье, но и всякая радость, кроме тех радостей, которые даются созерцанием и подвигами, казалась вульгарной и пошлой.
При нем мы безотчетно становились как-то серьезнее, если не глубже. А между тем тут были люди, видавшие виды; аристократические бродяги и темные авантюристы, которые тысячами бросаются в тропические колонии с жадной страстью наживы и приключений, не останавливаясь перед преступлениями, за которые на родине их гибкая шея попала бы под гильотину.
Вероятно, этот старик, одетый в великолепные индийские ткани, был знатен и богат, как никто из его спутников. Правда, он не выказывал ничем своего превосходства, наоборот, был чрезвычайно сдержан и прост, хотя в его отношении ко всем не было того, что в обиходе называется любезностью.
Помимо этого старика внимание пассажиров останавливалось на одной паре: американец с дамой. Он был уже немолодой человек с бритым грубоватым и сильным лицом, с преждевременно поседевшими волосами и двумя резкими морщинами, которые расходились от носа вверх по упрямому, невысокому лбу, точно две острых стрелы.
Но интерес возбуждал не столько он, сколько его спутница: жена, любовница... да, скорее любовница, если не новобрачная, так как страсть, которой были охвачены они оба, говорила о первой пламенной заре счастья.
Она была так молода, что казалась бы ребенком, если бы не ее красота, в которой чувствовалась гармоническая завершенность драгоценного цветка, распускающегося в сто лет раз. Эта красота была не только в ее лице, глазах, улыбке, но и во всей ее фигуре, такой легкой и нежной, что она, кажется, как цветок, должна была держаться корнями там, где стояла, чтобы ее не унес ветер. Все, что она делала, шло к ней, как пламя идет к свече, или звук к натянутой струне. Этот счастливец, обладавший ею, должен был быть мучеником, обреченным в конце концов на нестерпимый ужас. Одна мысль, что такого сокровища можно лишиться, способна была кого угодно на его месте свести с ума. Верно, он был достоин ее красоты своей гордостью или силой своего духа, иначе надо быть глупцом, чтобы соединить с ней свою судьбу.
Однако, пока что, он, очевидно, был победителем и держал себя так уверенно и ясно с ней, что им нельзя было не любоваться, и оттого совершенно немыслимо было завидовать ему.
Одна только эта пара обращала на старика-индуса так же мало внимания, как и на всех других. А он? Он, минуя всех нас, часто обращал свои взгляды на них, и загадочная тоска светилась тогда в его глазах, где потонуло, верно, немало разбитых кораблей его сердца, надежд и мечтаний, которыми живет одиночество, пока не придет к великой мудрости, для которой все конечное мгновенно и лживо, как те облака, что на закате окружают горизонт неописуемым хороводом.