Через несколько минут мы уже были на дне соседнего ложка и, спустившись ниже, увидели Черню. Он неистовствовал возле развесистого кедра, прыгал, злился и до хрипоты надорвал голос. Мы не добежали ещё метров пятьдесят до кедра, как соболь, сорвавшись с места, пошёл верхом. Сбивая с веток снег, он с удивительной быстротой уходил всё ниже и ниже в долину, а Черня бежал под ним и, задирая кверху морду, спотыкался, падал, но сейчас же вскакивал и мчался дальше. Мы отстали. Лай, не умолкая, доносился всё тише и тише. Валежник и россыпи не позволяли нам скатываться на лыжах.
Кроме того, от такой гонки всё на нас отяжелело, телогрейки казались ненужными, котомки — слишком загруженными. Наша одежда была мокрой от тех усилий, которые пришлось приложить, переваливая отрог. Ниже нам чаще стали попадаться крупные обломки скал, скатившиеся с боковых отрогов в глубину распадка, а упавшие деревья так переплели между ними проход, что мы с большим трудом продвигались сквозь эти нагромождения. Но дальше распадок становился круче, всё опаснее казался спуск и, наконец, он оборвался. Небольшие скалы, ступеньками спадающие в долину, были совершенно недоступны для нас.
Мы остановились в раздумье: что делать? Вдруг где-то внизу, под скалами, снова залаял Черня. Соболь, видимо, дал большой круг и вернулся к распадку. Тут уж некогда было размышлять. Василий Николаевич бросил мне свои лыжи, крикнул, чтобы я не торопился, а сам свернул вправо и стал карабкаться на верх отрога, намереваясь через него спуститься в долину. Я видел, как он, взбираясь по россыпи, падал, скатывался вниз и снова карабкался. Из-под ног у него срывались камни, они по пути сбивали другие и все вместе с грохотом летели вниз. Мне пришлось итти его следом, Только человек, захваченный страстью охоты, способен преодолевать те препятствия, которые природа нагромоздила на его пути. Я и теперь, спустя много лет, со страхом вспоминаю, как мы не свалились с крутых скользких скал, что спадают в глубину распадка. В другое время, пожалуй, посчитал бы свой поступок безумным.
Когда я спустился в долину, мой спутник уже суетился возле кедра, растущего у самого входа в распадок. Это было толстое дерево, полузасохшее, видимо, уже отжившее свои годы. Не одно столетие простояло оно там на пригорке, обнимая цепкими корнями россыпь, и если бы не этот случай, приведший нас к нему, кедр простоял бы ещё много лет.
Солнце уже миновало полдень. По долине разгулялся ветерок, и от его шума всё всполошилось.
Я снял котомку и на минуту присел отдохнуть, а Мищенко принялся топором выстукивать кедр. Ударит обушком и прислушается; затем ударит с другой стороны — выше, ниже — и опять послушает, — ответа не было. Тогда он стал выстукивать корни, и после первого же удара засевший там соболь пришёл в ярость. Он сердито заворчал и завозился у самого основания дерева.
Скоро вокруг кедра кольцом замкнулся обмёт, и порывы ветра чуть слышно играли бубенчиками. Я стал готовить обед, а Василий Николаевич рубил корни, откуда всё громче и злобнее доносилось ворчание соболя. Черня ни на минуту не отходил от кедра. Он стоял против отверстия застывший, как изваяние, и только уши от нервного напряжения чуть заметно дрожали, да играли блеском глаза. Малейший шорох внутри — и он подступал ближе, готовый рвануться туда или поймать зверька на лету.
Наконец, всё обрублено, и, казалось, вот-вот из пустоты выскочит чёрный клубок и сейчас же победным звуком заиграют бубенчики обмёта.
— Ну, чего ты жмёшься, выскакивай, — уговаривал притаившегося зверька промышленник и, обратившись ко мне, добавил: — Не вздумай хватать его рукой, он ведь скользкий, хуже налима; как попадёт под обмёт, им его и накрывай.
Но этого не случилось. Соболь умолк, будто исчез куда-то. Мищенко забеспокоился. Он усердно выстукал ещё уцелевшие корни, внимательно осмотрел за обмётом россыпь, но нигде никаких признаков, ни звука, ни следа.