Соболь шёл вверх по долине. Можно было наверняка сказать, что «казак», возбуждённый непрерывным преследованием, пойдёт далеко. А тут, как на грех, ожидался снегопад, и нам нужно было непременно засветло его догнать, иначе в непогоду он может сбить со следа собаку и уйти.
Впереди шёл Мищенко. Он часто оглядывался, как бы поторапливая меня, и не выпускал из вида след соболя. А погода всё больше свирепела. В тёмных облаках, медленно надвигающихся на долину, исчезло солнце, и по вершинам гор заиграла снежная пыль — готовился буран. Стало ещё холоднее.
Ветер дул нам вслед, поэтому мы не могли рассчитывать скоро услышать лай Черни, да и трудно было уловить его голос в шуме ветра. Идём час, второй, позади осталось озеро, а впереди, совсем близко, утопал в вечерних сумерках скалистый цирк.
Мы выбились из сил, но продолжали торопиться, хотелось обогнать ночь, которая вот-вот должна была спуститься в долину.
Вход в цирк прикрывали два отрога боковых хребтов, близко подошедших друг к другу. Образовавшаяся между ними узкая щель является как бы продолжением долины, а сам цирк — это мрачное убежище скал — считается родиной её. По щели в цирк проник кедровый лес, но не распространился по нему, а так остановился у входа. Жалкий вид имеют эти деревья. Они низки, корявы, с полузасохшими вершинами — всё это оттого, что к ним почти никогда не заглядывает солнце.
Щель, по которой мы пробирались, идя следом соболя, была завалена обломками пород и свалившимся лесом. Много усилий нам пришлось положить, пробираясь по этим завалам, но мы были сторицей вознаграждены, когда, поднявшись в цирк, снова услышали лай Черни и, забыв про усталость, бросились на долгожданный звук.
Соболь засел в россыпи, ёлочкой спускающейся в глубину цирка. Она была прикрыта толстым слоем снега и только один камень был виден на его поверхности, под ним-то и скрылся «казак». Видимо, много лет он служит ему убежищем, под ним он прятался от дневного света, непогоды и в минуты довольства, когда желудок переполнен пищей; теперь же он торопился сюда, чтобы спастись от преследования назойливой лайки.
Промышленник, не доходя до Черни, остановился и прислушался. Сквозь ветер, что со свистом проносился мимо, доносилось всё то же ворчание, выражающее протест и злобу. Василий Николаевич подал мне знак разбрасывать обмёт.
— Налаживай выше камня, да аккуратнее, не шуми и близко не подходи, в россыпи соболь чуткой, — произнёс он шёпотом и, сбросив поняжку, побежал собирать тычки.
Разложив обмёт, я бесшумно протоптал по кругу след, а затем, уже вместе с товарищем, подвесил его верхнюю тетиву с бубенчиками, где на тычки, где на кусты. Мы ещё раз проверили, нет ли где лазейки под обмётом, и немедленно приступили к устройству ночлега. Мокрая от пота одежда теперь застыла и огрубела, а ветер, проникая под неё, ледяной струёй окатывал тело. Руки отказывались работать, зубы стучали, словно в лихорадке.