Невольная дрожь охватила Рауля, несмотря на его напускное равнодушие.
— Американец, да, — отвечал он, — но он уроженец английской Америки, и мы считаем его англичанином. Вообще к янки[18] мы относимся как к своим соотечественникам и охотно берем их на нашу службу.
— Совершенно верно; это как раз совпадает с тем, что сообщил синьор Больт. Он, по видимому, очень любит англичан.
Раулю стало не по себе. Он не имел понятия о том, что произошло в кабачке, и ему послышался оттенок иронии в словах вице-губернатора.
— Без сомнения, синьор, — уверенно возразил он, — американцы не могут не любить англичан за все, что те для них сделали. Но я, собственно, пришел сюда предложить вам помощь нашего люгера, в случае если этот фрегат имеет действительно дурные намерения. Наше судно невелико, и наши пушки небольшого калибра, но тем не менее мы могли бы быть вам полезными.
— Какого же рода услугу могли бы вы нам оказать, капитан? — вежливо спросил Баррофальди. — Вы, как моряк, можете дать нам подходящий совет.
— Видите ли, синьор Баррофальди, мне кажется, что если бы ваша славная батарея встретила приближающегося неприятеля, то нам лучше всего будет зайти с противоположной его стороны, чтобы таким образом поставить его между двух огней.
— Это было бы хорошо в том случае, если бы ваши силы были равны. Как вы рискнете выступить против неприятеля, у которого орудий вдвое больше вашего? — заметил полковник. — Но что означает это движение?
Глаза всех обратились на неприятельское судно, которое, к общему удивлению, направилось к дому вице-губернатора и встало почти против него; в то же время убран был французский флаг, и при пушечном выстреле, в знак привета, поднят был другой, а именно английский.
Общий восторженный крик был ответом, так как теперь разом уничтожились все страхи и сомнения. Никто в эту минуту не помнил о Рауле, которого не на шутку обеспокоили различные соображения.