Утром на четвертый день «Морские Львы» были в большой бухте вне льдов, в расстоянии мили от маленькой губы. Скоро шхуны бросили якоря в старом порту. Росвель смотрел вокруг себя с печалью, ужасом и удивлением. Он жалел, что потерял столько времени.
Все признаки лета исчезли, наступила холодная и морозная осень. Дом остался таким же; кучи бревен и других предметов, оставленные тут, были на месте. К общему удивлению, не заметили тюленей. Все эти животные исчезли, нарушив расчеты Дагге, который надеялся воспользоваться случаем для пополнения своего груза.
— Ну, Маси, — сказал Газар, показывая лейтенанту пустые утесы, — что вы думаете об этом? Нет ни одного животного там, где прежде были их тысячи.
Экипаж Дагге перенес свои матрацы на берег, затем свои кровати; развели огонь в печи и приготовились устроить в доме кухню, как было до оставления острова. Росвель и весь его экипаж остался на палубе.
В неделю законопатили много щелей, но когда хотели спустить шхуну на воду, то еще осталась одна довольно значительная, с которою трудно было предпринять далекое путешествие. Росвель упорно высказывал свое мнение о необходимости законопатить и эту течь.
— В таком случае, — сказал Дагге, — нужно шхуну поставить на берег и приняться за работу. Но я вижу, что эта остановка вам не нравится и что вы думаете о Пратте и Ойстер-Понде! Я отнюдь не порицаю вас за это, Гарнер, и никогда не скажу ни одного слова против вас и вашего экипажа, если вы уедете нынче же после полудня.
Был ли искренен Дагге в своих словах? Он хотел казаться справедливым и великодушным, а втайне старался оказывать давление на добры чувства Росвеля так же, как и на его самолюбие. Дагге еще занимала прибыль; он не отказывался от мысли получить свою часть из клада пиратов.
Росвель хотя очень мало был расположен к тому, чтобы оставаться на этих островах, но согласился подождать, пока не убедится, что поврежденный корабль будет в состоянии отплыть. Это была новая недельная отсрочка.
Когда законопатили течь, и шхуна стала на якоре, Дагге подошел к Росвелю и пожал ему руку.
— Я обязан вам многим, — сказал он, — все виньярдцы узнают это, если мы когда-нибудь воротимся домой.