Забракованный певец, одолживший Магнолии свое банджо, собрался уходить. По-видимому, он вовсе не считал себя оскорбленным. Магнолия решила последовать его примеру. Она снова улыбнулась. И на этот раз улыбнулась своей настоящей улыбкой, той, о которой потом так много писалось в газетах.
И на этот раз ее улыбка произвела впечатление.
-- Посмотри-ка на нее, Джо! -- воскликнул молодой человек в сером цилиндре. Это было не слишком вежливо, может быть, но лестно.
Он подошел к Магнолии:
-- Послушайте, голубушка. С вашими песенками далеко не уедешь. Они слишком похожи на церковные гимны, понимаете? Что-то в них есть слишком похоронное! Но ваша манера петь мне все-таки нравится. Спойте мне лучше какую-нибудь веселую негритянскую песенку. "Алло, мой бэби!" или что-нибудь в этом роде.
-- Я не знаю других. Я знаю только эти песни.
-- Жаль! Ну так выучите несколько модных песен и приходите ко мне через неделю. Вот, возьмите! Разучите их хорошенько.
Он отобрал несколько нот, лежавших на рояле, и дал ей. Магнолия покорно взяла их.
И вот сырая, холодная мгла улицы опять обступила ее. Было уже почти темно. Выйдя на Стейт-стрит, она села в омнибус и поехала домой. Дверь ее комнаты в третьем этаже была закрыта. Открыв ее, Магнолия убедилась в том, что комната пуста. Как-то особенно пуста. Покинута. Еще до того, как она зажгла лампу ее охватило холодное отчаяние. Взгляд ее упал прежде всего на комод. Магнолия окинула взглядом комнату и увидела на комоде письмо. На конверте изящным почерком Равенеля было написано ее имя.
"Магнолия, дорогая, я уезжаю на несколько недель... вернусь после отъезда твоей матери... или попрошу приехать тебя... Шестьдесят долларов в нижнем ящике, под бельем... Ким... пансион... хватит... на несколько недель... Люблю... лучше... всегда..."