Голубые глаза Клааса снова были устремлены в точку между ушей лошади. Лицо его было спокойным и кротким.
-- Ральф работает на ферме. Селина сдалась, побежденная.
Она задумалась, представляя себе, какими должны быть эти Ральф, и Герти (вероятно Гертруда?), и Жозина. Все это так интересно, и подумать только, что она могла бы выбрать Вермонт и превратиться в засушенное яблоко.
Сумерки спускались быстро. Туман, словно жемчужная пелена, окутал прерию, поглотил последний блеск в небе, придал призрачную красоту полям, деревьям, всему вокруг. Селина, жадно всматриваясь, открыла было рот, чтобы выразить громко свое восхищение, но, что-то вспомнив, быстро сжала губы. Первый урок в Ай-Прери был ею усвоен.
Глава третья
Пули жили в доме, типичном для Ай-Прери. Селина и Клаас миновали десятки точно таких домиков. Энергичные переселенцы из Голландии строили их по образцу тех приземистых домиков, в каких жили их соотечественники на низменностях вокруг Амстердама, Харлема, Роттердама. По фасаду домика Пулей, чинно в ряд, как солдаты, стояли подрезанные деревца.
Селину ослепил блеск стекол, в доме было множество маленьких окошек, каждое -- не больше носового платка. И даже в сумерках было заметно, как изумительно чисты стекла в них. Селина только позже узнала, что безукоризненная чистота стекол была в Ай-Прери признаком материального благополучия и высокого общественного положения. Двор и постройки отличались геометрической правильностью и были такие чистенькие и щеголеватые, словно игрушечный домик, подаренный детям и только что принесенный из магазина. Портили это впечатление только протянутые по всему двору веревки, на которых развешено было разное белье: пара поношенных шаровар, сорочка, чулки, кальсоны. Последние качались на ветру из стороны в сторону, словно подгулявший рабочий. Такие гирлянды из принадлежностей убогого деревенского туалета были неизменным украшением фермерских дворов.
Селина ожидала, что Клаас Пуль поможет ей выбраться из высокого экипажа. Но он, по-видимому, не собирался этого делать. Спрыгнув на землю, он стал выгружать из тележки пустые корзины и ящики. Селина, собрав свои вещи, выкарабкалась наконец сама, с трудом перескочив через высокое колесо, и остановилась, вглядываясь в тусклый огонь за окошком, такая маленькая и сжавшаяся посреди большого чужого мира.
Клаас отпер калитку. Только распрягши лошадей и отведя их в конюшню, он поднял маленький сундучок Селины, она взяла свою сумку, и они прошли во двор. Было уже почти темно. Клаас распахнул дверь кухни, и оттуда приветливо осклабилась им навстречу ярко-красная пасть пылающей печи. Кухня была чистенькая, но в ней царил тот беспорядок, какой бывает всегда в разгар работы. У печи, с вилкой в руке, стояла женщина, и, когда на стук двери она повернулась, Селина подумала, что это, должно быть, мать хозяина: такой старухой выглядела женщина у очага. Но Клаас сказал: "Марта, вот учительница". Это была его жена! Селина пожала загрубевшую, в мозолях, руку. Марта широко улыбнулась ей, показывая обломанные, темные зубы. Она откинула с высокого лба жиденькие волосы и зачем-то застенчиво поправила ворот своего чистенького ситцевого платья. В кухне пахло так вкусно, что у Селины засосало под ложечкой от голода.
-- Рада вас видеть, -- промолвила Марта как-то натянуто. -- Добро пожаловать. -- Затем, когда Пуль вышел во двор, она добавила, прикрывая двери за ним: -- Пуль мог бы ввести вас и через парадную дверь. Положите ваши вещи.