У Паулы тоже бывали такие вспышки. Она или кто-нибудь из ее приятельниц вдруг открывали магазин блузок; устраивали экскурсии в кварталы, где были лавки с крадеными вещами; устраивали какие-то "чайные", появляясь там в туалетах, представлявших смесь ядовито-зеленого, малинового, оранжевого и черного цветов. Сообщали о своем поступлении в контору по сбору объявлений. Все эти авантюры -- следствие постоянной праздности и того беспокойства, той неуравновешенности, что принесла с собой война, -- возникали, изживали себя и уступали место новым. Многие из этих девушек неутомимо работали в продолжение 1917--1918 годов: заведывали амбулаториями, санитарными каретами, были сестрами милосердия или просто сиделками, открывали столовые и чайные для солдат. Теперь им недоставало того возбуждения, того удовлетворения, какое вызывала эта работа во время войны.
Они находили, что Дирк -- прекрасная дичь, и возмущались собственническими замашками Паулы. Все эти Сусанны, Джейн, Кэт, Бэтти и Салли (имена слишком простые и старомодные для современных эротически и экзотически настроенных барышень) болтали с Дирком, танцевали с ним, ездили вместе верхом, флиртовали изо всех сил. Его недоступность придавала ему особую пикантность в их глазах. "Эта Паула Шторм держит его крепко. Он никакого внимания не обращает на барышень".
-- О мистер де Ионг, -- заговаривали они с ним, -- ваше имя -- Дирк, не так ли? Какое странное имя! Что оно означает?
-- Ничего, я полагаю. Это голландское имя. Я по отцу ведь голландец, вы знаете это.
-- Дирк -- это что-то вроде меча, не так ли? Или кинжала. Во всяком случае в его звучании есть что-то очень смелое, роковое, роковое и жестокое -- Дирк.
Он краснел слегка (одно из его очаровательных свойств), усмехался и глядел на собеседниц, не отвечая.
Успех его рос поразительно.
Глава семнадцатая
Между этими барышнями и теми, что работали у них в конторе, существовало сходство, удивлявшее, а иногда поражавшее Дирка. Он говорил: "Напишите это письмо, мисс Роч" и думал о том, что юное тоненькое существо, к которому он обращался, было ничуть не менее изящно, чем та барышня из высшего общества, с которой он танцевал или играл в теннис или в бридж накануне. Платья конторщиц были ловким подражанием туалетам этих барышень: они даже духи употребляли те же самые. Он лениво удивлялся, как хорошо им удается это копирование. Всем этим служащим барышням было по восемнадцать, девятнадцать, двадцать лет, -- и их лица, фигуры, желания, весь арсенал их физических и душевных качеств делал их пребывание в деловой конторе каким-то парадоксом и бессмыслицей. Тем не менее они хорошо справлялись с возложенными на них механическими обязанностями: дежурили у телефонов, печатали на машинке, вели какие-нибудь списки; это были милые создания с умом и развитием четырнадцатилетних девочек. Волосы у них были блестящие, тщательно завитые, грудь плоская, формы, как у мальчика двенадцати-пятнадцати лет. Но они уже были мудры -- ранней мудростью змейки. У них были личики еще детские, розовые, с крохотными ротиками, с широко раскрытыми пустыми и уже что-то знающими глазами. Дела свои эти куколки устраивали отлично. Они были холодны, неприступны, полны пренебрежительности и доводили своих мальчиков до отчаяния. Барышни были грабительницами, пиратами, отнимавшими все и дававшими мало. Они в большинстве случаев вышли из низов, выросли в среде темной и бедной, и, однако, им каким-то чудом были знакомы все изящные искусства, как и Пауле. Их гибкие талии не знали корсетов, они были миловидны, подчас ошеломляли и были опасны, питались черт знает какой гадостью, завтракали дешевыми липкими конфетами, и, однако, желудок их переваривал все исправно, а кожа была похожа на бархат и бела, как молоко. У них был пронзительный и вульгарный голос, но их головки напоминали картины Греза и Фрагонара.
Говорили эти барышни между собой на отвратительном жаргоне и так визгливо, что ушам слушателя приходилось невмоготу: