-- Ему? Кому же это?
-- А вот там. Первус де Ионг. Вот он -- сидит рядом с Герритом Поном, в синей рубашке такой печальный.
Селина внимательно его разглядывала:
-- Он... он интересен, кажется приятным. Не правда ли?
-- Да, конечно. Вдова с: ума по нему сходит. Посмотрите, как она... Шш... Шш... Его преподобие смотрит сюда. Я потом расскажу вам...
Селина решила, что ей следует бывать в церкви почаще. Служба продолжалась, скучная, монотонная, на английском и голландском языках. Она вряд ли слышала хоть одно слово из нее. Вдова Парленберг и Первус де Ионг занимали ее мысли. Селина подумала без всякой злости, что вдова напоминает одну из крупных розовых свиней, которые роются в земле во дворе у Клааса Пуля в ожидании, когда их зарежут к Рождеству.
Вдова Парленберг обернулась, улыбаясь. Взгляд скользил исподтишка все в одном направлении, -- поведение ее вполне соответствовало тому, что Марта называла "строить глазки".
Все прихожане реформатской церкви дружно наклонились вперед со своих мест, чтобы увидеть, как Первус. де Ионг ответит на это публичное признание в любви. Его лицо оставалось строгим, неулыбчивым. Глаза были устремлены на скучного джентльмена, которого величали преподобным Деккером.
"Ему это надоело, -- подумала Селина, и эта мысль почему-то обрадовала ее. -- Ну, не хотела бы я быть на месте вдовы. -- И затем: -- Теперь хотелось бы мне посмотреть, как он улыбается", Но он не улыбался и не оборачивался, "притягиваемый ее взглядом", как полагалось в романах. Он вдруг зевнул и отвернулся. Почтенные прихожане откинулись назад на своих скамейках, обманутые в своих ожиданиях.
"Да, он красив, -- размышляла Селина, -- но что ж из этого? Точно так же и Клаас Пуль мог быть красив несколько лет тому назад, когда он был моложе и не огрубел еще так".