Зато мечту о беленькой лейке и о щетке она осуществила. Неделями все мылось, чистилось, терлось в доме де Ионгов. Кажется, не вмешайся Первус, Селина бы со своей лейкой и трехдюймовой щеткой принялась и за наружные стены дома. На окнах появились канифасные гардины, безобразный диван в гостиной покрылся самодельным ковриком. Ральф с увлечением помогал ей устраиваться, оба с восхищением рассматривали иллюстрированные каталоги магазинов и журнал "Дом и сад". Террасы, пруды с лилиями, кретон, камины, трельяжи, фонтаны -- все вызывало восхищение, восклицания, иногда критическое обсуждение. Селина колебалась между английским коттеджем с зеленеющей аркой, выступающим окном и итальянской виллой с просторной террасой, где она будет гулять вся в белом с большой собакой -- русской лайкой. Если бы обитатели Ай-Прери услыхали когда-нибудь один из этих разговоров между женой фермера, которая все еще оставалась юной девушкой, и мальчиком -- сыном фермера, который никогда не был вполне ребенком, они развели бы руками от изумления и ужаса. Но Ай-Прери ничего не слышало и вряд ли поняло бы что-нибудь в этих беседах, оставшихся только беседами.
У Селины были пока две красивые вещи: сделанный Ральфом сундук и неполный прелестный сервиз, принадлежавший еще матери Первуса и его бабке. Она всегда поила Дирка молоком из одной из этих изящных и хрупких чашечек ей хотелось окружить своего мальчика красивыми вещами. Первус пытался протестовать, называя это сумасшедшими фантазиями, но потом оставил ее в покое.
Селина вставала всегда в четыре часа утра. Наскоро, механически одевалась. Надо было успеть приготовить завтрак к тому времени, когда Первус и Ян придут из конюшни, запрягши лошадь. Потом надо было убрать дом, почистить овощи и приготовить все к обеду, надо было шить, стирать, гладить, потом стряпать. Она придумывала способы, как бы поскорее все проделать, как бы сэкономить время, даже движение, и видела ясно, как нелепо, нерационально все было устроено и распределена работа на маленькой ферме. Во всем чувствовался недостаток предусмотрительности, недальновидность, граничившая с тупостью, наконец, отсутствие воображения. Селина была привязана к этому большому, неразвитому мальчику, который был ее мужем. Но, несмотря на розовые очки любви, она ясно видела, что он собой представляет. И в том, что она начала усердно накапливать знания по сельскому хозяйству, по культуре растений, по вопросам сбыта продуктов, -- в этом сказался как будто дар предвидения. Вслушиваясь, всматриваясь, она узнавала многое о свойствах почвы, посадок, погоды, спроса на базаре. Только об этом ведь и говорили дома и в поле изо дня в день. Этот маленький, в двадцать пять акров, участок огорода был не то, что обширные, богатые фермы Иллинойса и Канзаса с их бесконечными просторами, засеянными пшеницей и рожью, рисом и ячменем. Здесь все было таких скромных размеров: акр того, два акра этого. Одна корова, один-два десятка цыплят, одна лошадь, две свиньи. В этих хозяйствах была налицо вся оборотная сторона сельской жизни и ничего -- из его положительных сторон. Селина жаждала довести до совершенства обработку каждой пяди земли на их маленькой ферме. Вот западный участок был бесплоден большую часть года. И не было средств на то, чтобы дренировать и удобрить его. Не было денег на приобретение доходного соседнего клочка земли. Она ничего еще не знала о так называемом интенсивном хозяйстве, но именно это рисовалось ей в мечтах.
Хозяйству Первуса не хватало искусственной защиты против предательского климата области Великих озер. Здесь то держалась истомляющая влажная тропически-жаркая погода, во время которой от земли подымались сильные испарения и все росло быстро, просто на глазах, то вдруг налетал с озера Мичиган ледяной ветер, губя нежные всходы. В таком климате нужны многочисленные и различные приспособления, чтобы защищать посевы и посадки от резких колебаний погоды. Но здесь не имелось почти ничего.
Селина смутно разбиралась во всем этом. Она бродила по дому, работая по хозяйству, то веселая, то задумчивая, в зависимости от своего физического состояния. Беременность ее протекала довольно тяжело.
Иногда ранней осенью, когда дни стали прохладнее и ей легче было ходить и работать, она отправлялась туда, где муж и Ян Стин собирали овощи, чтобы отвезти их ночью на базар. Здесь она любила стоять с шитьем в руках, а ветер ласково шевелил ее волосы, развевал платье; иногда она присаживалась на кучу пустых мешков и шила, ожидая, когда мужчины закончат работу. В эти часы она была спокойнее и счастливее, чем когда-либо. Только иногда в глазах ее мелькало что-то очень похожее на тоску, когда она глядела на большие темные пятна пота на голубой рубахе Первуса.
Так приходила он сюда по вечерам всю осень. Как-то в один из редко выпадавших на его долю свободных часов Ральф Пуль пришел помочь при посадке пионов, которые Первус привез ей в подарок из Чикаго. Ральф выкопал широкую и глубокую борозду, унавозил ее, грядки с пионами, по замыслу Селины, должны были двойным полукругом расположиться перед фасадом дома. Она уже мысленно видела, как они зацветут будущей весной, нарядные, ярко-розовые. Наконец пионы были высажены и Ральф принялся помогать Первусу и Яну, не разгибавшим спины над поздним редисом и свеклой. День был весь -- золото, лазурь и пурпур. Мягкий, ласкающий теплый воздух, который смакуешь как золотистый шартрез.
Связки овощей, уже приготовленные для укладки в корзины, были разбросаны повсюду. Редис краснел, как коралл на черной блестящей земле. Селина вдруг сорвала одну такую красную и зеленую головку и воткнула ее себе в прическу над ухом, как цветок.
Это была глупая детская выходка, но она почему-то не показалась такой никому. Щеки Селины алели, все лицо потеряло свою прежнюю прозрачность и было позолочено солнцем; темные волосы рассыпались завитками вокруг лба, и ветер играл ими. Она несколько располнела, так как была уже на четвертом месяце беременности, грудь развилась, нежная шея выступала из раскрытого ворота.
Смеющаяся, сразу помолодевшая, она была так хороша в эти минуты, что Ральф не мог удержаться от восклицания, а Первус и Ян подняли глаза от земли и загляделись тоже. Селина закинула руки за голову, вся охваченная приливом радости жизни, и сделала несколько шагов, словно в танце.