Тогда ей действительно стало стыдно.
-- О, мистер Гарц, какой свиньей вы меня, наверно, считаете! Но я начала вам записку, честное слово, а потом...
Она даже сбегала в себе в комнату и возвратилась с конвертом и листом бумаги, на котором было написано его имя и адрес. Бен сказал, что сохранит этот листок, и многозначительно засунул его в левый жилетный карман.
Следующая коробка -- его второе подношение -- превратила первое в величину бесконечно малую. Адресовано оно было миссис Кемп. Она как-то сказала, что не сетует на отсутствие белого хлеба, или сахара в кофе, или новой одежды, но что более всего она страдает от невозможности покупать цветы. До сих пор у нее всегда были цветы в гостиной -- она имела текущий счет в цветочном магазине. В коробке было две дюжины "американских красавиц", стебли которых торчали через прорези коробки. Дело было в ноябре, и алые красавицы стоили пятнадцать долларов дюжина. Во всем доме не было достаточного количества высоких ваз для них. Они яркими пятнами выделялись на блекло-зеленом фоне веранды, заливали багрянцем гостиную и даже спальню Беллы. Чарли заявила отцу, что он должен постигнуть всю серьезность положения.
-- Где твоя гордость, Генри Кемп! Две дюжины "американских красавиц"! Это равносильно бриллиантам.
Генри разглядывал их, с печальным видом поглаживая подбородок, и горько усмехался.
-- Я предпочел бы, чтобы Бен в следующий раз прислал такую же сумму наличными.
Генри Кемп был в критическом положении. Уже нельзя было сказать просто, что дела идут плохо: его дело развалилось. Импорт умер, его уничтожили подводные лодки. Предприятие Кемпа, наряду со многими другими, менее значительными и процветающими, закрылось из-за отсутствия товаров. Постепенно, одна за другой, исчезли все ценные вещи, даже воспоминания не осталось о прежнем величии, если не считать чудесной коллекции венецианского стекла, ликерных сервизов богемского хрусталя и французских туалетных приборов, приобретенных Беллой в те дни, когда ее супруг торговал этими драгоценными вещами. По временам Генри смотрел на них долгим взглядом, брал с буфета или туалетного стола какую-нибудь старинную вещицу французского фарфора или итальянского стекла, переворачивал и всматривался в знакомую марку. Он знал их так, как оценщик знает бриллианты. Его зоркий глаз видел каждый изъян в глазури или окраске.
И вот, дожив до пятидесяти лет, Генри Кемп оглядывался кругом, ища, с чего бы начать. Он найдет свое дело. Ведь молодежь забирают сотнями тысяч. Ему предложили место, требовавшее разъездов по стране. Он не строил себе иллюзий -- в пятьдесят лет ему предстояло сделаться коммивояжером. Это была горькая пилюля для Генри Кемпа, и он никак не мог заставить себя ее проглотить.
Долгие пустые дни тянулись без конца, но Генри старался делать вид, что занят. Каждое утро он вставал в привычное время, принимал ванну, брился и тщательно, как всегда, одевался. Затем завтракал, пробегая газету, немножко торопясь, словно его ждал автомобиль или нужно было поспеть на поезд в восемь сорок пять утра. Двадцать пять лет он ежедневно ездил в город в один и тот же час с оживленным и бодрым выражением лица, настраиваясь на полный рабочий день. А теперь живой взгляд потух, упругой походки как не бывало, он стал волочить ноги. Белла часто удивлялась, куда он ездит, чем наполняет свой день. Он был членом нескольких клубов, больших уютных клубов на Мичиган-бульваре. Но у американского делового человека клубы -- это место для делового разговора за ленчем, В рабочие часы дня они, по большей части, пустуют. Иногда Чарли спрашивала: