-- Есть и худшая участь на свете милая мама. Я знаю многих замужних женщин, завидующих моей независимости. И не знаю ни одной замужней дамы, которой я могла бы позавидовать.

-- Нечего сказать, хороший комплимент твоему отцу.

-- Не переводи на личности, мама. Из всех виденных мной отцов я предпочла бы папу. Он -- прелесть. Я люблю его смех, и его доброту к тебе, и его чуткость, и благородство, и то, что он до сих пор сохранил свою талию, и то, как иногда он не понимает меня. Люблю в нем все -- как в отце. Но в качестве мужа для меня в папе недоставало бы некоторых нюансов... Однако что это за разговор. Вы поразили меня, миссис Кемп!

Как-то в середине зимы Генри Кемп вернулся домой более измученным и осунувшимся, чем обычно. Белла была в спальне. Открывая своим ключом парадную дверь, Генри всегда вопросительно насвистывал один и тот же мотив в две или три нотки -- своего рода супружеский сигнал, обозначавший: "Ты дома?" В дни младенчества Чарли всегда устремлялась на неуверенных еще ножках по длинному коридору на звук этого сигнала. И хотя он с нежностью подхватывал ребенка на руки, целовал он всегда сначала жену. Правда, Белла не всегда бывала дома. Она вовсе не принадлежала к числу тех жен, которые считают своим долгом неизменно встречать своих повелителей, когда те, усталые, возвращаются с работы домой. Часто из-за какого-нибудь концерта, или утренних визитов, или затянувшегося бриджа она не поспевала к возвращению домой ее мужа. Тогда вопросительный сигнал сиротливо звучал в пустой квартире и Генри приводил себя в порядок к обеду, прислушиваясь, не раздастся ли щелканье замка входной двери.

И сегодня он засвистел как обычно. Но с каким усилием складывал он губы в трубочку, чтобы издать звук, бывший раньше таким веселым!

-- Ау! -- ответила ему Белла.

Впервые за годы их супружества он пожалел, что она дома. Он вошел в спальню -- большую изящную комнату, выдержанную в розовых тонах. Белла стояла перед зеркалом и, подняв руки, поправляла прическу. Она улыбнулась ему в зеркале:

-- Ты сегодня рано пришел!

Он подошел к ней, обнял ее за плечи, поцеловал в губы. Генри Кемп все еще был влюблен в свою женушку. В этом поцелуе слились и страсть, и страх, и вызов, и протест против ударов жестокой, преследовавшей его теперь судьбы. Он посмотрел на эту все еще хорошенькую женщину, и рука его сильнее сжала ее, и снова он крепко поцеловал ее, словно это поддерживало его и придавало ему силы.

-- Генри! -- Она высвободилась из его рук. -- Посмотри на мои волосы!