Другое происшествие было совсем иного рода.
Дежурные воспитатели несколько раз сообщали мне, что по вечерам в глубине нашего сада иногда раздаются какие-то странные, приглушенные взрывы, а однажды была видна даже вспышка огня. Мне и самому приходилось слышать отдаленный, довольно резкий шум, но я не обратил на него внимания, как и на сообщения дежурных.
И вот как-то вечером, во время ужина, на территории колонии раздался оглушительный грохот, от которого задрожали, а кое-где и выпали оконные стекла. Все ребята и воспитатели бросились во двор. Пробежав немного, мы увидели, что из окон пекарни валит дым. Пожар! Я немедленно распорядился о доставке воды. Но ребята, проникшие в пекарню, дали знать, что огня нигде нет.
Колонистка Варя, помогавшая нашему пекарю, стояла передо мной в растерянности, с крайне смущенным видом, и это выдало ее с головой. Оказалось, что ребята, начитавшись исторических романов, в которых описывались торжественные салюты в честь полководцев, решили встретить Антона Семеновича пальбой! Где-то в куче старого железа они подобрали поломанное шомпольное ружье, а из обрезков водопроводных труб смастерили несколько «самопалов» и по вечерам испытывали их в глубине сада. Опасаясь, что подобные опыты могут быть запрещены, они тщательно скрывали свои намерения и от меня и от воспитателей. Между тем подготовка к салюту шла полным ходом. Ребятам удалось достать на селе запас орудийного пороха, долго хранившегося в земле, и они передали его для просушки в пекарню колонистке Варе. Закончив выпечку хлеба и дождавшись ухода пекаря, Варя положила порох на печку, а сама пошла ужинать...
Это событие заставило меня ещё раз оценить совет Антона Семеновича — не упускать из внимания ни одной детали колонийского быта. В самом деле, как легко было бы своевременно предотвратить этот взрыв!
Но, кроме того, история с порохом показала, что и я и воспитатели совсем упустили из виду необходимость подготовиться к встрече Антона Семеновича, и в этом деле, которое имело ведь и несомненное педагогическое значение, инициатива оказалась в руках ребят. И тут я вспомнил еще один совет Макаренко: не плестись на поводу у колонистов, а вести их за собой!
Стремясь исправить свое упущение, я поставил вопрос о встрече на общем собрании. Решено было встретить Антона Семеновича в строю, а на станцию послать делегацию. Пальбу из самопалов после долгих прений все-таки отменили.
Телеграмма о приезде Антона Семеновича всколыхнула колонию и обсуждалась всеми — от мала до велика. Поезд прибывал в Полтаву рано утром. На станцию поехали в двух санях; одни предназначались для Антона Семеновича, в других — отправилась делегация. Задолго до возвращения саней все ребята были уже во дворе. Высланный навстречу верховой два раза подымал ложную тревогу, но наконец примчался с клятвенным заверением, что «по-настоящему едут». Все колонисты выстроились, и наступила тишина. Но удержать ребят в строю не удалось. Едва только Антон Семенович вышел из санок, как колонисты бросились к нему. Ряды смешались, раздалось громогласное «ура», и мой рапорт потонул в гуле восторженных криков. Попытка Антона Семеновича внешне сохранить спокойствие никого не могла обмануть. Все его жесты, все слова говорили о бесконечной радости, о глубокой душевной взволнованности.
Остаток дня Антон Семенович неутомимо бродил по колонии, заглядывал во все ее уголки и без конца беседовал с ребятами. Я видел, что ему не терпелось тотчас уловить перемены, которые могли произойти в его отсутствие.
Вечером, после собрания колонистов, почти все воспитатели обрались в кабинете у Антона Семеновича. Он щедро делился с нами своими московскими впечатлениями, рассказывал о жизни, столицы, о своих встречах, о музеях и театрах, в которых побывал...