— Где же остальные ребята?
Васелюк поспешно ответил, что еще не окончены полевые работы и поэтому многие ребята живут в хорошо устроенных хуторах, где они полдня занимаются сельскохозяйственным трудом, а полдня учатся в организованных на месте школах. Мы невольно переглянулись. Антон Семенович продолжал молчать, но по напряженному выражению его глаз мы понимали, что гроза надвигается.
Галина Стахиевна попросила после конца уроков собрать колонистов в клубе.
Когда мы заняли места в президиуме, Антон Семенович обвел глазами зал, увидел Ваську Перебийниса, притаившегося в самом дальнем углу, и подозвал его.
Через минуту, поставив перетрусившего Ваську перед столом президиума, он приказал ему без лишних слов ответить на вопрос, кто научил его клеветать на колонию имени М. Горького. Окончательно растерявшийся Васька залепетал, что он ничего не знает и ничего плохого о Куряже не говорил.
Антон Семенович отослал его на место, а сам начал рассказывать ребятам обо всем, что мы видели и слышали на хуторе. Он гневно говорил о том, что в Степной колонии ребята разделены на сынков и пасынков: меньшую часть составляют они, сынки, сидящие сейчас здесь, в клубе, и живущие в лучших условиях, а большую — остальные колонисты, пасынки, разбросанные по хуторам. Они, сынки, воспитываются в кулацком духе, чтобы стать надсмотрщиками над своими товарищами, которые находятся на положении батраков. Колония создаёт свои запасы хлеба за счет эксплуатации пасынков и приезжих крестьян. Неужели ребята сами этого не понимают?!
Васелюк пытался было прервать речь Макаренко, предлагая обсудить все эти «непринципиальные» вопросы на педагогическом совещании, но Антон Семенович, всем корпусом повернувшись к нему, резко сказал:
– Нет! Это вопросы сугубо принципиальные, и их надо обсудить прежде всего здесь. Ребята должны знать, что они идут назад — к кулацкому хозяйству, а не вперед — к коммунизму!
Васелюк притих, Антон Семенович продолжал. Он заговорил теперь о колонии имени М. Горького. Мне много раз доводилось слушать рассказы Антона Семеновича о жизни и воспитании горьковцев, но такого яркого, сильного, глубоко впечатляющего рассказа я никогда не слышал ни раньше, ни позже.
Враждебность колонистов давно уже как рукой сняло. Они слушали Макаренко, затаив дыхание, боясь пропустить хотя бы одно его слово.