Впервые: Заря. 1871. No 6 (июнь). С. 3--86. Подпись: "А. Фет".

Последний цикл "деревенских" очерков Фета создавался как итоговый. 10 лет прошло со времени крестьянской реформы, и за эти годы Россия существенно изменилась. Столь же кардинально изменились и личные обстоятельства поэта-фермера: начинавший в 1860 хозяин, приобретший 200 десятин земли с недостроенным домиком, стал к 1871 одним из состоятельных и уважаемых помещиков Орловской губернии, который -- что особенно важно -- "выдвинулся" лишь благодаря упорной организаторской деятельности на почве нового для России "вольнонаемного труда". Тургенев, который с конца 1860-х стал поговаривать о том, что Фет-поэт "исписался", постоянно побуждал его к публицистической и мемуарной деятельности: "...пусть он соберет свои судейские воспоминания -- и сделает из них книжку: по двум-трем сообщенным им мне анекдотам я вижу, что это может выйти прелестно и препоучительно, вроде -- помните -- его хозяйственных писем" (Письмо к И. П. Борисову от 5 (17) дек. 1869 // Тургенев. Письма. Т. 8. С. 143). Фет в это время действительно увлекся новой деятельностью: в 1867 он был избран, а в 1870 -- переизбран на должность мирового судьи Мценского уезда. Тем важнее было подвести итог прежней деятельности фермера.

Этот итог, впрочем, осмыслялся Фетом более в философском аспекте. В его переписке со Львом Толстым за 1869--1872 заметно единомыслие корреспондентов в их отношении к проблеме "естественного человека" и гармоничного мироустройства. По мысли Толстого, жизнь "за 1000 верст от всего искусственного и в особенности от нашего дела" -- и только "дух работы и тишины" могут служить "залогом счастья" (Толстой. Переписка. Т. 1. С. 402--403,415). Фет в этот период разделяет взгляды Толстого и высказывает схожие мысли применительно к русской общественной жизни. Ср. в "новогоднем" письме Фета к Толстому от 1 янв. 1870: "Как бы высоко ни забралась математика, астрономия, это все дело рук человеческих -- и всякий может шаг за шагом туда влезть, проглядеть все до нитки, а в жизни ничего не увидишь --хоть умри --тут-то тайна-то и есть. <...> Я могу признавать пользу и интерес статистических данных. Но когда меня хотят оседлать таким силлогизмом: статистика -- цифры -- цифры непогрешимы -- ergo (следовательно -- лат.) статистика точная наука,-- я говорю -- э-ге! вон куда метнул! Я сую всю пищу без разбора в один желудок, который варит и отделяет, стало быть, кровь и желчь, кость и сало, все равно, хотя по удельному весу, по субстанциям это небо и земля. Во все живые явления, выражаемые статистическими цифрами, ежесекундно вторгается такой океан саморазличнейших неисчислимых жизней, что говорить о цифрах, выражающих данные статистики, все равно, что о носах, будь это чукотский, птичий нос или нос корабля или чайника. Словом, владеть своим я по отношению к лошади, человеку, грамматике, физике, танцам -- значит быть свободным, а выдумать какое-нибудь новое слово вроде учиться, чтобы быть свободным, и носиться с ним, припевая: "Акей аб! акей ось!" -- значит старинный романс:

Тебя забыть, искать свободы!

Но цепи я рожден носить...

Вот почему Ваша интеллектуальная свобода так мне дорога и так бесит и волнует всех почти без исключения" (Там же. С. 395--396).

У Фета в 1869 умирают родственники и ближайшие друзья: в марте 1870 в психиатрической лечебнице в Петербурге -- любимая сестра Н. А. Борисова; в том же году -- три брата его жены, Николай, Владимир и Василий Петровичи Боткины. Потеря последнего, скончавшегося 10 окт. 1869, была для Фета особенно болезненной: В. П. Боткин был одним из немногих литераторов, последовательно поддерживавших Фета в его начинаниях. А после смерти от чахотки в мае 1871 И. П. Борисова Фет уже вполне ощутил свое литературное и житейское одиночество. Тургенев относится к нему свысока. Посетив Фета в июне 1870 в его имении, он констатировал в письме к Полонскому, что Фет "страшно обрюзг, все еще пишет стихи, а главное -- врет чушь несуразную, не столь часто забавную, как прежде". И чуть позднее: "Сам он толст, лыс, бородаст -- ив белом балахоне с цепью мирового судьи на шее представляет зрелище почтенное. Дела его очень хороши -- но стихи он пишет плохие" (Тургенев. Письма. Т. 8. С. 244, 245).

Мнение Тургенева о том, что Фет "завершил" литературную деятельность и способен только высказывать "вредные и нелепые мысли", в конце 1860-х расходится по российской журнальной среде. Фета постепенно перестают воспринимать серьезно и все чаще отказываются печатать. В 1868 он, к примеру, написал весьма оригинальную статью о романе Л. Н. Толстого "Война и мир", читал ее в литературных салонах Москвы, но PB, для которого статья предназначалась, ее не принял. Более того: рукопись статьи, переправлявшаяся автором из одной редакции в другую, была утеряна (см.: Летописи Гос. лит. музея. Кн. 2. М., 1938. С. 261). Фет перестает печатать в PB даже и стихотворения. В письме от 16 авг. 1868 Н. С. Лесков пригласил Фета к сотрудничеству в журнале "Заря": "Принимая близкое и живейшее участие в судьбах нового журнала и очень любя Ваши сельские письма, я имею честь просить Вас не отказать нам в Вашем сотрудничестве. Прошу Вас почтить меня Вашим уведомлением: можем ли мы на Вас рассчитывать и заготовить для нас к ноябрю месяцу первую Вашу корреспонденцию, в которой бы желалось по возможности видеть общий очерк состояния помещичьих и крестьянских хозяйств в настоящее время. Затем следующие пусть имеют характер текущих хроник" (Лесков Н. С. Собр. соч.: В 11 т. Т. 10. М., 1958. С. 271). В этом журнале и была напечатана завершающая серия очерков "Из деревни", прошедшая почти не замеченной в критике.

Тургенев, которому Фет специально указал на эту публикацию, откликнулся торопливым обещанием (в письме от 8 (20) янв. 1872): "...с удовольствием прочту Ваши письма "Из деревни" -- если они будут написаны "sine ira et studio" ("без гнева и пристрастия".-- лат.). Но так как мне в сношениях с Вами сам Бог повелел ворчать, то я исполняю его волю -- ворчу" (Тургенев. Письма. Т. 9. С. 209--210). Впрочем, кажется, Тургенев их так и не прочитал; 2 (14) марта 1872 он заметил в письме к Полонскому про Фета: "Философия Льва Толстого и его собственная его совсем с толку сбили -- и он теперь иногда такую несет чушь, что поневоле вспоминаешь о двух сумасшедших братьях и сумасшедшей сестре этого некогда столь милого поэта. У него тоже мозг с пятнышком. А что Мещерский не понял его статей -- дело весьма естественное" (Там же. С. 236). Словом, Фет в период публикации итогового цикла "деревенских" очерков оказался в том положении, которое охарактеризовал полутора годами спустя в письме к Толстому (от 20 янв. 1873): "Я же, бедный, уподобляюсь медведю захудалому, засидевшемуся в клетке, которую горемыка-содержатель возит по ярмаркам и которого он всякий день травит привязанного меделянскими собаками, которые кусают вовсе не на шутку, а самым чувствительным образом" (Толстой. Переписка. Т. 1. С. 419).

Этот, завершающий, цикл очерков Фета оказался настолько прочно забыт, что не вошел ни в один из дореволюционных библиографических обзоров его сочинений. Он отсутствует даже в книге В. С. Федины "А. А. Фет (Шеншин): Материалы к характеристике" (Пг., 1915), включающей довольно полную библиографию. Впервые на отсутствие этой обширной публикации в библиографиях Фета указал Б. Я. Бухштаб в обзоре "Судьба литературного наследства А. А. Фета" (Лит. наследство. Т. 22/24. М., 1935. С. 596).