-- Ты прежде ее всю сожни и скоси, да сложи в копны. Видишь, немного остается. Вечером я буду тут проезжать, и тогда мы с тобой перетолкуем.
-- Слушаю, батюшка.
Действительно, я подъехал к этой десятине в то время, когда скашивались последние копны.
-- Ну что? сколько копен стало на ней? -- спросил я.
-- Да восьмнадцать копенок. Что ж, батюшка, положите что-нибудь.
-- За что же я тебе стану платить? Я с тебя ничего не полагаю за то, что смотрел за вашими десятинами так же, как за своими, все лето. И хвастать мне этим нельзя. Зная, что хлеб испольный, я берег столько же свое, как и твое, а если грех случился над нашим общим хлебом, то грех пополам: мы терпим убыток пополам.
-- Да мне-то уж больно обидно, батюшка! Скотинка-то твоя, и твои рабочие побили хлебушка. Ведь я его год ждал.
-- Разве я меньше ждал? Подумай, чего ты у меня требуешь. Нашу общую с тобою десятину потоптали рабочие, потоптали, как оказывается, не больно ей во вред. Ты видишь, рядом с твоими десятинами у меня в целом ярусе стало не по восьмнадцати, а только по одиннадцати копен, и за это ты с меня же хочешь взять деньги. Ты говоришь, что твоя работа пропала. Изволь, я тебе заплачу за твои семена и за работу, а ты отдай мне весь хлеб.
-- Нет, как можно!
-- Не то выбирай любую из моих десятин. Там одиннадцать копен, а у тебя восьмнадцать.