Нет! нет! пойдемте скорее во второй этаж: там древняя Греция. Там сухой жезл символа прозяб и распустился живыми, неувядающими цветами мифа. Там нет сентенций. Там один закон, одно убеждение, одно слово -- красота.
В первой зале, так называемой греческой, стены расписаны профессорами Ширмером, Бирманом, Шмидтоми другими. Куда ни обратитесь, навстречу вам улыбается древняя Эллада: "Роща Зевеса Ликейского"; "Ликейские могилы" (в Малой Азии); "Крепость Сиракузы и храм Минервы"; "Вид Эгины с храмом Зевеса Пангелления"; "Внутренний вид Акрополя, со статуей Минервы"; "Внутренний вид храма Юпитера Олимпийского, со знаменитой статуей бога", и проч. Рисунки истинно прекрасны. Во всей зале нет скамьи, которая не была бы сделана по античному оригиналу. Между статуями прежде всех обращает на себя внимание слепок с "Борьбы вокруг тела Патрокла". Эта группа известна под именем Эгинетов. Она в 1811 году отыскана под развалинами Эгинского храма, куплена наследником баварского престола и восстановлена Торвальдсеном. Оригинал теперь в Мюнхене. Вся группа расположена так, что посредине находятся стоящие фигуры, с боков в согнутом, а в двух нижних углах в лежачем положении. Минерва, в полном вооружении, с эгидой на груди, держит в левой руке щит, а в правой -- копье. С правой стороны греки стараются спасти умирающего Патрокла, которого Аякс прикрывает щитом; с левой -- нагнувшийся троянец хочет перетащить Патрокла на свою сторону. Но довольно. Не буду описывать, ни даже именовать всех Минерв, Вакхов, Аполлонов, находящихся в этой и последующих залах. Во-первых, недостаточно о них читать: их надо видеть; а во-вторых, мне, быть может, придется еще увидеться с оригиналами снимков, помещенных в Новом музее. Скажу два слова о впечатлении. Случалось ли вам в конце зимы, хворому, просидеть в душной комнате? Вы обжились в спертой атмосфере, вас окурили уксусом, задушили лекарствами, и вам казалось под конец, что в целом мире нет другого воздуха. И вот, в исходе мая, вам позволено в первый раз выйти в расцветающий сад. Что вы чувствовали, вдыхая весенний воздух? То же чувство испытывает современный человек, одаренный хотя малейшей способностью понимать красоту, вступая в среду произведений греческого искусства.
Посмотрите на эти группы, на эти отдельные лица! Какое движение и сила и, в то же время, какое спокойствие! Ни один боец не осклабился, ни одно лицо, например, у сражающихся эгинетов, не искажено усилием. Это, быть может, не совсем верно законам природы, зато верно законам красоты. Ни одно изваяние не забывает, что оно мрамор, каждый страстный образ помнит, что он прежде всего идеал.
-- Мы с вами этак опоздаем к обеду, -- заметил мой товарищ.
Я взглянул на часы: половина четвертого.
-- В самом деле, пора.
"Мы вышли-- я мчался на борзом коне", то есть в извозчичьей коляске, и долго еще белоснежные боги и герои стояли у меня перед глазами. 6 часов вечера. В театр идти не стоит: летом лучшие артисты не играют. У меня и без того осталось незавидное воспоминание о немецкой сцене. Теперь, быть может, дело поправится. Но куда девать вечер в городе, где никого не знаешь? А к Кролю? Быть в Берлине -- и не видать Кроля! Разве это возможно? Мой любезный соотечественник не отказался взглянуть и на эти диковинки. Мы снова сели в коляску и поехали за заставу, в парк. Парк, хотя в большом размере, напоминает наши острова... ну, хоть Каменный. Те же расчищенные дорожки и шоссе, те же сосны и ели, под которыми так вычищено и выметено, что самое пламенное воображение не может признать леса в этом рауте вышколенных деревьев. Скорее можно поверить искренней веселости этих разряженных господ, попадающихся навстречу.
Извозчик остановился у ворот огромного здания. В кассе мы заплатили по полтиннику и получили право наслаждаться всеми диковинами. Дом, или, пожалуй, дворец, в который мы входим, был, как говорят, выстроен антрепренером Кролем, которого заведение перешло по наследству к дочери. Теперь у обанкротившихся Кролей его купила компания на акциях, и не будет удивительно, если она разорится в свою очередь. Несмотря на тысячи посетителей, по полтинникам не много наберешь; а чего стоит поддержка такого здания. Везде бронза, зеркала, драпри. Множество зал. Главная и огромна и богата... не скажу: изящна. Золото, малахит и опять золото, -- всюду золото. По стенам великолепно отделанные ложи, по паркету расставлены стулья, и в углублении одной из продольных стен -- сцена.
Мы как раз попали на представление. Боже мой! опять то же самое. Можно помириться с тем, что у актрисы нет ни малейшего таланта: это бы еще не беда; но зачем она так безобразно причесалась, зачем так адски кривляется и приподымается на цыпочки, находя, вероятно, что в мире нет ничего грациознее ее? Самая пьеса усыпительна до раздражительности. При малом приеме опиума человек засыпает, при большом -- приходит в неистовство. Мы не дослушали и вышли в сад. Сколько экзотических цветов по клумбам и вазам! А! да это мои подозрительные штеттинские тюльпаны и белладонны. Так и есть: они из жести, и из каждого цветка брызжет фонтанчик. Цветы сделаны прекрасно, даже вблизи можно их принять за настоящие; но как вам нравится самая мысль заставить из каждого цветка днем бить фонтанчик, а вечером -- струю горящего газа? Не желая быть опрометчивым в суждении, я задал себе вопрос: отчего не заставить бить фонтаны из сапогов? Если добиваться одной новизны, то этого, кажется, тоже еще не было. Сад обнесен высокою стеною, и не заплативший за вход не может наслаждаться бесплатно. Под навесом липовых аллей расставлены столы для охотников поесть и попить на открытом воздухе. Мы спросили шипучего лимонаду -- и тут не посчастливилось: подали какого-то кисловатого меду с имбирем. Между гуляющими много гвардейских офицеров. В стороне устроен тир из пружинного карабина, стреляющего стальною шпилькою с шелковой или волосяной кисточкой, сообщающей верность полету. Конечно, это игрушка; но я любовался ловкости, с которой два офицера выстрелили на пари по пятнадцати раз, и из тридцати выстрелов гипсовая цель была разбита двадцать восемь раз.
-- Как бы я желал видеть ученье прусской кавалерии! -- сказал я своему спутнику.