-- Какая тут неловкая складка вышла на скатерти. Папенька, видимо, был в духе.
Белым венцом зачесанные кверху остатки волос на обнаженной голове, тщательно подстриженные седые усы и белый батистовый галстук придавали папеньке особенно праздничный вид.
-- Экой славной день! -- сказал он, входя. -- Право, не верится, что за границей теперь вторая половина сентября. Что твоя Италия! Еще раз здорово! -- прибавил он, подходя к маменьке и подставляя ей гладко выбритую щеку, которую та поцеловала. -- Что это ты надела черную кружевную мантилью?
-- Я думала, -- отвечала маменька, -- к этому платью.
-- Нет, пожалуйста. Надо уметь прилично одеваться. Ты всех напугаешь. Пойди, пойди перемени!
Маменька молча отправилась к себе наверх, а папенька подошел к окну и, взглянув на дорогу, по которой ожидали гостей, сказал:
-- Удивительно! первый час, а никого нет! И то сказать, барыни -- народ неисправный, а что брата до сих пор нет, -- странно.
-- Да, дяденька встает очень рано, -- сказал я, чтобы не промолчать на папенькины слова. Вслед за маменькой, надевшей белую, кружевную косынку, с мезонина сошла в залу полная, приземистая немка Елисавета Николаевна, в белом платье и высоком черепаховом гребне, в виде лопаты, на гладко причесанных, рыжеватых волосах. Она вела за руку 6-тилетнюю сестру мою Верочку. На Верочке тоже было белое платье, с голубою лентою вместо пояса, а на белокурой головке ее во все стороны торчали папильотки, свернутые из моей старой учебной тетрадки. Верочка подбежала к руке папеньки.
-- Это что такое? -- воскликнул папенька, указывая на Ве-рочкины папильотки. -- Кто это выдумал?
-- Это я приказала, -- сказала маменька.