-- Пойдемте, -- отвечала амазонка, -- покажите мне ваши комнаты, Александр.
И, не обращаясь далее ни к кому, прошла в семейную половину квартиры, куда за ней торопливо последовал и Александр Андреевич. Через минуту она снова появилась в гостиной и через плечо спросила шедшего за ней Зальмана:
-- Это все тут?
-- Все, -- вполголоса отвечал последний.
-- Послушайте, Александр, -- продолжала она, подходя к дивану и хлопая хлыстом по его полинялому ситцу, -- нельзя так оставить этих тряпок! А это что такое? -- воскликнула она, стегая хлыстом по большой столовой салфетке, вязанной из небеленых ниток. -- Я вас прошу выкинуть отсюда эту рыболовную сеть. Я ее непременно подарю нашему рыбаку Вуколу. Однако прощайте, мне пора.
Все это она проговорила так скоро, что Зальман не успел вставить слова и рад был, поймав уже пред самой дверью ее руку, к которой жадно прильнул губами.
-- Довольно, довольно, -- говорила она, вырывая руку. -- Вы <делаете> даже больно, -- и, кивнув Луизе своим белым пером, скрылась в дверь, увлекая за собою бесконечный шлейф.
Когда дверь затворилась, Луиза тихо опустилась на диван. Закрыв лицо руками, она крепко прильнула головой к столу и замерла в этом положении. Скорее можно почувствовать, чем пересказать, что в эту минуту происходило в ее душе. "Так вот она, та женщина, которая отныне должна заменить ей мать. Эту самую салфетку, к которой судорожно приникала ее голова, эту драгоценную вещь, над которой покойница мать работала больше года, она насмешливо хочет выбросить вон. Пощадит ли она бедную девушку? Нет, это невыносимо, это невозможно!" -- и девушка судорожно зарыдала, забыв все окружающее.
-- Луиза! -- раздалось над нею.
Девушка, вздрогнув, подняла глаза. Перед нею стоял отец.