-- Слушай, -- с нетерпением сказал Симон, -- вчера ты употребил против меня силу, но твое намерение было доброе, сегодня же...
-- Сегодня я опять поступаю с добрым намерением, и если будет необходимо употребить силу, то я буду принужден употребить ее. Но прежде я попробую вас убить.
Он сложил руки на груди и продолжал:
-- Разве я вам не говорил, что люблю вас, как моего повелителя и сына? Для моего повелителя я могу умереть, для сына я должен все обдумать и быть благоразумным. Разве вы не верите моей преданности?
-- Я верю, -- отвечал молодой человек, стараясь скрыть свое волнение под видом неудовольствия, -- твоя привязанность велика, но она деспотична и...
-- И я не хочу, чтобы слуги фаворита овладели вами, как легкой добычей! Да, это правда... Но вы сами, дон Симон, неужели вы так свободны от всяких обязанностей, что имеете право из-за пустого каприза ставить на карту вашу свободу? Разве вы не клялись уничтожить изменника, который делает из нашего короля деспота?
-- Ни слова против короля! -- повелительно вскричал Васконселлос. -- Но ты прав, я поклялся, это обязательство сильнее твоих просьб и насилий; я остаюсь!
-- Давно бы так! Я оставлю на сегодня мой мясницкий передник и надену мою прежнюю форму трубача королевского патруля. Будьте покойны, если устраивается какая-нибудь новая гадость против вас или против донны Инессы Кадаваль, я буду начеку и сделаю все, что возможно, чтобы расстроить ее.
Балтазар собрался уйти.
-- Что делают лиссабонские граждане? -- вдруг спросил Симон.