Я подала ему руку. Он поцеловал ее и показал рукой за окном на видневшееся голубое небо. Бедняжка Ровоам! Увидев движение немого, Измаил презрительно пожал плечами и сказал:
-- Полно-ка, Ровоам, делать глупости. Покажи-ка мне лучше свою работу.
Ровоам вынул из ящика, спрятанного за столом целый пакет векселей. Отец мой начал со вниманием их рассматривать, между тем как бедный немой с невыразимой боязнью следил за каждым оттенком на его лице. Измаил вдруг остановился на одном векселе, он рассматривал его долго и особенно внимательно.
-- Великолепно, Ровоам! -- промолвил он наконец.
-- Подпись Пибльса и сыновей -- совершенство! За это тебе дадут сегодня вечером рюмку водки. Ты скоро вполне овладеешь делом, -- продолжал отец мой, отложив в сторону около полудюжины векселей и подав остальные немому: -- еще несколько месяцев старательного, неусыпного труда и ты достигнешь совершенства. Ну, прощай! Пойдем, Сюзи.
-- До свиданья, Ровоам, -- сказала я немому, -- я буду заходить к тебе.
Ровоам склонил голову и положил руку на сердце.
-- Я замечаю, Сюзи, -- говорил мне отец, когда мы возвратились в бельэтаж, -- что ты жалеешь немого. Напрасно! Пойми, что свет так устроен: сильный владычествует над слабым и эксплуатирует его, сколько возможно. Сострадание -- вещь нехорошая и бесполезная. Кроме того, Ровоам мой раб. Впрочем оставим это. Смотри Сюзанна, не говори никому о том, что ты сегодня видела, в противном случае -- я погиб.
Я до сих пор не могу объяснить преданности немого к моему отцу. Он имел под руками орудия, которыми он мог бы защищаться против Измаила, но ему никогда не могло прийти и в голову сделать это. Когда мы путешествовали по Франции, Италии, на Востоке, у Ровоама была тысяча средств бежать, но он и не подумал об этом. Его рабство было некоторым образом добровольное. Власть моего отца над ним: была абсолютна.