-- Как ваше драгоценное здоровье, мистер Спенсер, -- сказал чиновник. -- Мы с вами старые знакомые! По правде сказать, вы затеяли плохую игру. Доказательства налицо, мое дело только запечатать эту комнатку, в которой вы успели собрать коллекцию самых интересных вещей! А потом я попрошу вас за мной в тюрьму, мистер Спенсер. Развяжите ему ноги, -- продолжал он обратившись к констеблям, -- а руки оставьте связанными!
Между тем немой вывел меня из-за перегородки. Измаил, при моем появлении, бросил на Ровоама страшный взгляд, но не сказал ни слова.
-- Что это за девушка? -- спросил полицейский чиновник. -- Говори немой, что это за девушка? Ты молчишь... в тюрьму ее!
Констебли приблизились было ко мне, но Ровоам загородил им дорогу и показывал им что-то знаками.
-- Что он размахивает, как телеграф, сказал чиновник. -- Я готов прозакладывать голову, что знаки его что-нибудь да выражают. Объясняйся, приятель, толковее.
Ровоам взял мою руку и приложил к своему сердцу.
-- А-га! Вот штука-то в чем, -- сказал чиновник. -- Это другое дело, только... я все еще маленько тут не пойму...
-- Неужели вы не понимаете, что он желает сказать вам, что эта девушка -- его дочь? -- сказал Измаил, небрежно пожав плечами.
-- Чувствительно вас благодарю, мистер Спенсер, теперь я понял, теперь я раскусил, что эта девушка дочка немого, -- так ведь? А поэтому мы не имеем никакого права арестовывать ее.
Мы оставили мастерскую. Констебли повели моего отца. Чиновник запер дверь и приложил к ней печать. Что ожидало Измаила, этого я еще не знала. Его невозмутимое спокойствие и в особенности шутки арестовавшего его чиновника, не позволяли и мысли прийти в голову, что дело шло о жизни моего отца. Его увели. Я осталась дома с немым и, побежденная усталостью, опустилась на диван, где пролежала несколько минут в забытьи. Раскрыв снова глаза, я увидела Ровоама, в невыразимом волнении расхаживавшего по комнате. Лицо его вместо дикой радости выражало теперь глубокое раскаяние. Он бил себя кулаком в грудь и плакал, как маленький ребенок. Как я уже говорила вам, с моим отцом его связывали какие-то таинственные узы, разорвать которые могло только крайнее бешенство. Когда он пришел в себя, он горько раскаивался в своем поступке и плакал.