Движение Ровоама было столь стремительно, что никто не успел остановить его. Палач в ужасе не мог тронуться с места, и потом со страхом сбежал с эшафота. Мне кажется, милорд, что мой отец мог бы спастись, потому что непостоянная толпа теперь обратила всю свою ненависть на полицию.
Но о бегстве он не думал. Он не для этой цели призвал Ровоама. В ту самую минуту, когда веревки спали с его рук, Измаил выхватил из-за пазухи коротенький кинжал, который, вероятно, принес ему доктор Муре, и вонзил его в грудь немого. Ровоам пал мертвый между отцом и палачом!
Измаил повернулся в ту сторону, откуда дважды слышался ободряющий возглас, и подняв над головой окровавленный кинжал, воскликнул торжествующим голосом:
-- Благодарю, милорд!
В толпе раздался крик ужаса.
На часах церковной башни пробило восемь часов. Палач, руководимый более привычкой, чем размышлением, придавил пружину; люк опустился, веревка натянулась и Измаил по пояс исчез в отверстии, которое открылось под его ногами... лицо его искривилось, но вскоре все мускулы пришли в прежнее положение, натянутая веревка колебалась и на конце ее болтался безжизненный труп. Это было ужасно, милорд! У меня подогнулись колена. Я закрыла глаза и больше ничего не видала и не слыхала...
Старая француженка за темной перегородкой тряслась от ужаса. Тиррель шептал какие-то невнятные слова и как бы инстинктивно поднес руку к шее.
-- Да, я поверю, что это было ужасное зрелище! -- прошептал он. -- Веревка на шее... Мадлен, можешь ли ты вообразить, как это больно?
-- Нет, -- отвечала она, невольно усмехнувшись, -- не могу! А вы, милорд?
-- Я? -- произнес Тиррель задыхающимся голосом.