-- В своих для почину стреляли! -- говорили между собою солдаты, считая это событие весьма дурным предзнаменованием. По счастью, было убито лишь несколько лошадей и ранено несколько гусар. Батарейный командир больше всех хлопотал около раненых. По его морщинистым, загорелым и покрытым копотью щекам струились слезы.
-- Я же вам говорил, генерал, -- укоризненно сказал он Кирьякову, опустив глаза, -- ему было стыдно смотреть другим в лицо.
Зато генерал Кирьяков отнесся к этому событию довольно хладнокровно.
-- Черт же им велел, канальям, надеть кителя! Приказано было надеть всем серые шинели, так нет же -- франтить вздумали. Жарко, говорят, а мне не жарко, что ли? Скажите, что, это у вас там убили [159] двоих? -- спрашивал Кирьяков подъехавшего к нему казачьего офицера Попова.
-- Да, головы совсем раскроило, -- сказал казачий офицер. -- До сих пор над убитыми воют мои ребятишки. Что с ними делать? Народ молодой, глупый. Увидели сорванные черепа станичников и давай выть. Уж я хлестал их, подлецов, нагайкой -- ничего не помогает. Пустяки, обстреляются, увидите, какими будут молодцами.
Кирьяков поскакал к Меншикову с донесением. Меншиков видел большую часть происшедшего с своей площадки, и, когда приехал Кирьяков, он трлько махнул рукой и отвернулся.
XIII
Генерал Халецкий, выехавший одним из последних из лощины, куда он запрятал своих гусар, слышал, как наша батарея стреляла по его передовому эскадрону, но не видел этой сцены и недоумевал, что бы значили эти выстрелы. Он велел своим гусарам продолжать отступление. Так проехали они с полверсты, как вдруг, к немалому изумлению гусар, показался всадник, по-видимому французский полковник, и во всяком случае неприятельский офицер, который самым бесцеремонным образом гнал свою лошадь прямо на гусар.
У генерала Халецкого был бравый унтер-офицер Зарубин, служивший ему ординарцем.
-- Ваше превосходительство, прикажите взять француза, -- сказал он.