Зарубин думал, что ему отдадут прекрасного коня, и не был рад деньгам.
Князь Ухтомский и вся молодежь, окружавшая Меншикова, занялись пленным и стали упражняться во французском языке, щеголяя своим парижским выговором и знанием труднейших оборотов речи. Француз [161] заметно повеселел и через полчаса был уже как дома, шутил, балагурил, но весьма тонко и ловко отвечал на все нескромные попытки молодых людей выведать у него что-нибудь о числе и расположении неприятельских войск.
Ухтомский объяснил пленному, что, собственно, для него возьмет ипе гплка и что езда на русской тройке имеет в себе особую прелесть, так что один из наших лучших писателей посвятил описанию тройки одну из лучших своих страниц. Француз выражал непритворное удовольствие при мысли о поездке на тройке и вскоре испытал всю прелесть этого путешествия. Князь Ухтомский так лихо катил его в Севастополь, что по дороге бричка опрокинулась на бугре и пленник вместе с князем и кучером очутился в канаве. Впрочем, перелома костей ни у кого не последовало и все обошлось благополучно, но француз долго после этого помнил русскую езду.
Генерал Халецкий наконец решился явиться к Меншикову.
-- Ваша светлость, -- закричал он тоном глубоко оскорбленного человека, -- я знаю, вы вините меня в этом прискорбном событии с моими гусарами, но, ей-Богу же, я ни при чем. Вся путаница вышла из-за того, что какой-то лейтенант, уверявший, что послан от вашей светлости, сбил меня с толку и помешал мне атаковать неприятеля...
-- Я знаю все и нисколько не виню вас, -- сказал князь. -- Виноват во всем этот Кирьяков. А этот лейтенант -- мой ординарец...
-- Конечно, конечно! -- подхватил Халецкий, весьма обрадованный таким оборотом дела. -- Да, собственно, я и не сержусь на молодого человека... Но я был рассержен в первую минуту его дерзким тоном...
-- Я уже велел ему извиниться перед вашим превосходительством.
Стеценко действительно по приказанию князя отправился в палатку Халецкого. Генерал принял его на этот раз весьма любезно. Стеценко потом хвастал перед товарищами, что не желает быть ни с кем в дурных отношениях накануне дела, а потому только будто бы поехал мириться с генералом. На самом же деле он извинился, говоря, что все это было сказано им сгоряча и не подумав.
-- Ну, если так, молодой человек, -- сказал [162] Халецкий, -- я охотно прощаю вам. Давайте в знак примирения выпьем бутылку шампанского.