В это время уже проиграли зорю, сначала у французов, потом у англичан, затем и у нас.
-- Митя, голубчик, -- говорила Хлапонина, не стесняясь присутствием офицеров и солдат и ласкаясь к мужу.
-- Поезжай домой, дорогая, -- говорил Хлапонин. -- Не тревожься обо мне... Ведь не всех убивают... [190] А если меня и убьют, ты должна перенести эту потерю с твердостью духа. Обещай мне, что ты... Он шепнул что-то на ухо жене.
-- Я не могу примириться с этой мыслью! -- вскрикнула Хлапонина. -- Какое мне дело до этой глупой войны! Я не хочу, чтобы тебя отняли у меня!
Она стала плакать. У многих офицеров, видевших эту сцену, навернулись слезы. Многие из них в другое время были бы не прочь ухаживать за хорошенькой женой батарейного командира, но теперь едва ли нашелся хоть один, кому в голову лезли бы такие мысли. Не до того было всем.
-- Я останусь здесь, с тобою! -- говорила Хлапонина, всхлипывая. -- Пусть и меня убьют. Я буду помогать тебе. Ты думаешь, я женщина и поэтому ничего не понимаю? Я все ваши военные приемы знаю. Я буду передавать твои приказания.
С трудом удалось Хлапонину убедить жену, что ее присутствие только лишит его хладнокровия, необходимого для начальника во время боя.
Прощание расстроило почти всех присутствовавших. Хлапонина благословила мужа, как мать -- сына.
В сопровождении одного из фейерверкеров{69} и с казаком она поехала посреди полков; всюду служились в это время молебны и слышался гимн "Коль славен".
На лужайке, за резервами, Хлапонина увидела собрание полковых докторов и, отпустив фейерверкера и казака, подъехала к ним. У нее мелькнула мысль, которая тотчас же оправдалась.