-- Ребята! -- крикнул Горев. -- Не бойся той пули, что жужжит! Эта пуля далеко! Ту, которая тебя убьет, не услышишь.
-- Позвольте стрелять, -- раздались голоса солдат; но Горев не решился тратить патроны без дозволения [196] полкового командира, а тот совсем растерялся и отдавал самые бессмысленные приказания.
Между тем с моря поднялся целый ураган: ядра и разрывные снаряды снопьями летели через головы московцев и тарутинцев, но попадали большей частью в яму, так как крутой холм укрывал и тех и других. Тем не менее солдаты, частью по приказанию, частью инстинктивно, падали на землю, чтобы лучше укрыться от снарядов.
Вдруг пушечная пальба стала все реже и реже, и пароходы загремели якорными цепями. Дивизия Боске так приблизилась к московцам и минцам, что, продолжая пальбу, неприятельские пароходы рисковали попасть в своих. В отдалении несколько более картечного выстрела показалась цепь французских застрельщиков. Это были зуавы в красных шароварах. Они приближались быстрым гимнастическим шагом.
Командир Московского полка, краснолицый генерал Куртьянов, до сих пор все еще храбрился, повторяя сиплым басом:
-- Разве враги наши могли забыть двенадцатый год? -- И отвечал на это сам себе: -- Нет, забыть они никак не могли.
Но, видя приближение густой цепи французов, он совсем потерял голову и даже перестал оглашать воздух бранью. Видя совершенную беспомощность полкового командира, поручик князь Трубецкой подошел к генералу Куртьянову с просьбой дозволить ему вызвать наших застрельщиков.
-- Но как же вы будете стрелять? -- спросил Куртьянов.
-- Мы пройдем, ваше превосходительство, ползком до такой дистанции, с которой можно будет действовать из наших гладкоствольных ружей.
-- Ступайте с Богом, -- сказал Куртьянов.