В это время прискакал и гигант кучер из гусарского обоза. Это был мужик-бородач атлетического телосложения. Соскочив с лошади, которая едва выносила бремя такого седока, кучер стал отвечать на допрос князя.
-- Ну добра лошадь! -- сказал он для начала. -- Слава Богу, ускакал, а кабы да на пристяжной, так нет! Там и осталась, сердешная. Ну уж страсти! Насмотрелся! Во шапки! (Он показал величиною чуть не в сажень.)
-- Многих убили? -- спросил князь.
-- Страсти Господни! Как секнет -- с Терешки башка долой. Секнет -- Степан покатился. Никому нет пардону! Вижу, неладно. Я с возу, хвать за оглоблю, оглоблю-то перешиб, лошадь и выскочила. Я на нее как сигну и да как припущу! А ён за мной пушкой: "буц! буц! буц!" Да, видно, мимо.
-- Что же парк?
-- Да, я чай, никто не выскочил! Они пардону не дадут.
-- Как же это ты, братец, оглоблю переломил? -- сказал князь. -- Стало быть, есть у тебя сила?
-- Да есть-таки дарование! Сгоряча я хватил: когда тут, думаю, рассуждать! Напер на оглоблю, она и треснула. [289]
-- А что, взять бы тебе оглоблю да отлущить француза? -- сказал Панаев.
-- Нет, барин, уж больно страшно! -- ответил силач, вздрогнув и покачав головой. -- Во шапки! -- прибавил он, снова показывая руками.