-- Владимир Алексеевич, -- сказал он, -- ваше присутствие здесь доказывает недоверие к подчиненным.
-- Это почему? -- резко спросил Корнилов.
-- Вы рискуете вашей жизнью, драгоценной для всей России, -- сказал Ильинский, -- и вместе с тем как бы даете нам понять, что мы не можем сами исполнить наш долг.
-- А зачем же вы хотите мешать мне исполнить мой долг? -- сказал Корнилов. -- Мой долг видеть всех.
Сказав это, он взошел на площадку над оборонительною казармою. С прибытием его огонь пошел здесь так живо, что орудия накалились.
Офицер, следивший за пальбой, велел покрывать орудия мокрыми брезентами.
Было полное безветрие, и пушечный дым был так густ, что приходилось на время прекращать пальбу, чтобы рассмотреть для прицела неприятельскую батарею. Прислуга у орудий томилась жаждою. Корнилов приказал Жандру позаботиться, чтобы на каждый бастион доставили по нескольку бочек воды, другого флаг-офицера, барона Крюднера{101}, послал передать начальникам, чтобы они были во всякое время готовы отразить штурм, сам же отправился на следующий, шестой бастион, а оттуда поехал к городскому телеграфу, [359] против которого находилась его квартира. У подъезда стояла наготове оседланная лошадь, а Корнилов сел пить чай и, проглотив стакана два чаю, поспешил дописать последние строки письма к жене. Капитан-лейтенант Христофоров{102}, назначенный курьером в Николаев, ждал письма. Окончив, Корнилов передал Христофорову письмо и золотые часы, доставшиеся от отца.
-- Передайте, пожалуйста, жене, -- сказал он. -- Часы мои должны принадлежать старшему сыну: боюсь, чтобы здесь их не разбить.
Ежеминутно являлись к Корнилову с донесениями. Один офицер донес, что в Южную бухту падает множество английских бомб и что необходимо вывести оттуда транспорты.
-- Как хорошо, что вы мне об этом напомнили! -- вскричал Корнилов. -- Немедленно распорядитесь, как найдете лучшим.