-- Что за пустяки, -- небрежно сказал граф, -- жаль, что меня не было. Я бы первый вызвался идти.
-- Так что же, время еще не ушло, идите, -- с досадой ответил товарищ. -- Но, по-моему, это будет не храбрость, а безумие...
-- Смотря по тому, что называть храбростью, -- ответил граф своим ровным, спокойным голосом. -- У нас есть офицеры, сидящие на задних дворах и в подземельях и считающие себя храбрыми...
Татищев поспешил к батарейному командиру и заявил о своем желании идти. Батарейный покачал головою и недоверчиво сказал:
-- Попробуйте, господин поручик... Боюсь только, что и вы вернетесь, подобно двоим, которые отправились раньше вас... Один вернулся без кисти руки -- перебило осколком, -- другой хотя и цел, но ни жив ни мертв; оба не прошли и полпути.
-- Быть может, моя звезда счастливее, -- сказал граф. -- Я немного фаталист и теперь почему-то твердо уверен, что выйду невредим... Сейчас видел шлюпку, шедшую под градом снарядов; в ней были две женщины -- ничего, уцелели. Отчего бы и мне не уцелеть?
-- Как хотите, господин поручик... не могу вас удерживать, но и посылать не имею права в такую баню... Попытайте счастья... Авось Бог милует, пройдете... [375]
Татищев отправился.
В начале пути чувство самосохранения сильно заговорило в нем, и он чуть было не вернулся. Но самолюбие взяло верх, и он продолжал идти и мало-помалу так присмотрелся и прислушался к частому полету всевозможных снарядов, что стал думать: "А ведь, в самом деле, это вовсе не так страшно, как кажется сначала!" Далее он уже шел машинально, и притом теперь было все равно куда идти: и за ним, и перед ним, и справа, и слева -- везде гудели, шипели и с треском разрывались в "воздухе гранаты и бомбы. Сначала граф шел больше траншеями, но, убедившись на опыте, что траншеи весьма мелки и что туда падают снаряды в большом изобилии, вылез и пошел прямо.
Десятая батарея стояла одним фасом к морю, другим -- к Карантинной бухте, третий фас был обращен в поле, к шестому бастиону.