-- В таких вещах ошибки не бывает, и, по-моему, все равно, кого бы вы ни оклеветали, -- сказал в свою очередь Глебов, -- я вполне разделяю мнение господина лейтенанта, что ваш поступок низок и подл, и в другое время, не будь у нас осады, я бы первый потребовал от вас отчета... Но теперь я не советую и моему товарищу вызывать вас к барьеру... Не стоит...
-- Господа, господа! -- слышались крики со всех сторон. -- Перестаньте, к чему ссоры заводить! Ну, выпейте вместе бутылку -- и конец делу! Может быть, в самом деле человек ошибся фамилией...
-- Я говорю: ведь да, я ошибся... Простите, ради Бога, -- сказал Гроссу. -- Ведь ошибка -- не преступление...
Он был так жалок и смешон, что Лихачев, несмотря на торжественность минуты, чуть не фыркнул. Неизвестно, чем бы кончилась вся эта история, но вдруг в соседней комнате, где также обедали, раздался звон как бы разбитого стекла, потом выстрел громче пистолетного, снова звон и стук. Все бросились туда, забыв о скандале.
В небольшой комнате, где обедало всего с десяток офицеров, было неописуемое смятение. Два офицера лежали на полу, один сидел с окровавленной головою, в которой виднелся обнаженный мозг. Этот раненый размахивал руками и усиленно царапал раненое место. Дым от взрыва еще не совсем рассеялся, в стене торчал осколок лопнувшей гранаты, другим осколком пробило шкаф с посудой; разбитые вдребезги тарелки повалились на пол. Это был первый снаряд, попавший в [436] гостиницу. Содержатель прибежал и с крайним смущением повторял:
-- Поверьте, господа, это у меня еще только первый случай, а у Шнейдера уже три случая было.
Послали за доктором. Один из раненых офицеров тут же испустил последний вздох.
Уже наступали сумерки, и вскоре послышалась довольно сильная канонада.
"Опять начинается история!" -- подумал Лихачев и, забыв о существовании нахального адъютанта, поспешил на свой четвертый бастион.
Четвертый бастион! Как много связывалось с этим словом в тогдашней севастопольской жизни. Все знали, что жить на четвертом бастионе -- значит подвергаться ежеминутной опасности погибнуть, или, по крайней мере, быть искалеченным. Но долго жившие там так свыклись с обстановкой, что не видели в своей жизни ничего особенного и жаловались только на грязь, стужу и неудобства жизни в узких норках, так называемых блиндажах. Нередко случалось, что офицер, проведший несколько месяцев на бастионах, вздрагивал, когда подле него разрывалась граната где-нибудь в городе. Когда товарищи выражали изумление, он, бывало, ответит: